– Напоследок. Под новой крышей смолкнут цыганские песни, – было заметно, что старик уже понимал неизбежность судьбы. Она сжимала его грудь железным обручем, усмиряла страсти, звала увековечить в памяти прелести беззаботных летних ночей. – Неси, сын мой, по чарочке!
Юркий цыганок побежал в шатёр и вернулся с бутылкой тёмно-розового вина. Глухо звякнуло стекло гранёных стаканов. Табор потерял спокойствие. Но и сейчас в центре сцены веселья оставался старый Роман. Курень толпился возле него, готовый услужить всеми возможными почестями. От внимания старейший добрел, как обласканный материнской рукою ребёнок. Он не решался выйти на круг и, как бывало в буйно-цветущей молодости, покорить соперника в бойкой пляске. От молодости время оставило старику одни песни. Они перекликались в долгой дороге с напевами жаворонков, с эхом стремительных летних гроз, с шумом неудержимых водопадов и с ласковым всплеском ленивых волн.
Старик запел. Из груди вдруг вырвались сильные протяжные звуки. А струны гитары бросали горстями задорный, огневой перебор. Песня плясала языками племени.
Такую песню Санька ещё не слышал. Она лилась полноводной рекой. Санька видел перед собою сильного человека. И эта сила, казалось ему, вынеслась из души с могучим напевом.
Опустилось в морщины мглистых распадков эхо песни. Стих на минуту, как шум морского прибоя, табор. Роман молча поклонился людям, молча отступил за круг – и всё было ясно: он разрешил занять место другим. И сразу же из-за повозки выскочил парнишка, закрутился волчком, взбил босыми ногами тучки пыли, устремился в пляс. В одно мгновение он воплотился в дрожащий комочек, выткал витиеватое полукружье, выгнул несколько замысловатых колен. Плясуна поощряли: «Джя, Гринь! Джя…» – а он кувыркался над землёю, как выпущенный в вольное небо стрижёнок.
Роман одобряюще посмотрел на Саньку. Старику польстило его дружеское внимание к обычаям и быту цыганского рода.
– Замечаю, по душе тебе табор наш, – старик подошёл ближе.
– Нравится.
– И песни, и пляски?
– Всё, дедо, нравится. Цыгане скучать не умеют.
– О! Мы – дети природы. Она дала нам жажду веселья. Оставайся, Сане, в таборе. Места и для тебя хватит.
– Не могу, дедо, мать и сестрёнка ожидают, – ответил Санька.
– Вольному воля… Не затаи зла какого на нас. Может, когда ещё сойдутся наши тропы-дороги.
– Пусть сойдутся.
Табор затих в полночь. Цыгане разошлись устраиваться на ночлег.
Санька лёг в шатре с цыганятами.
Падь дышала росной прохладой. На небо выплыл и, красуясь, весело засиял молодой остророгий месяц.
Проснулся Санька, когда уже светило солнце. Прячась в ветвях берёз, щебетали на разные голоса неугомонные птицы.
Цыгане собирались в дорогу.
Костёр затухал, пламени не было, тускнели, испепеляясь, угли. Порхнул ветер – и на месте костра зачернела плешина огнём обнажённой земли. Но Саньку всё ещё согревало тепло погасшего костра.
Люди давно заметили: в медвежьих проделках есть какое-то таинство. Недаром про этого таёжного проказника понаписано всяких былей и небылей.
Вот и этот случай в усть-удинской тайге, рассказал о котором мне бывший райвоенком в Заларях Даши Балданович Сабхандаев, невольно привёл к одной догадке. Медведь в какой-то момент подобно человеку способен понимать добро и зло. Дано, видно, природой такое.
Рику, медведю-двухлетке, нравилась благотворная пора, когда тайга полнится дыханием лета. Что хочешь, то и верши. Ягод, орехов ешь вволю, купайся и лови в реке рыбу.
Но можно ошибиться, если сказать, что время проводил Рик беззаботно. Инстинкт подстрекал поглядеть и наперёд. Чувствовал, что как ночи станут дольше и холоднее – подкатит зимушка-зима. А сохранилась ли берлога?
Словом, Рик и лето жил своими таёжными заботами. На других, зверей-соседей не надеялся, рассчитывал сам на себя.
Рик нёс обычную службу – обходил околоток. Шёл и наслаждался покоем. Всё видел вокруг и примечал. На тропе обозначился разлапистый след. Изюбринный?! Успел скрыться рогатый. А то бы Мишка отважился попугать: надо же когда-то привыкать к природному ремеслу. Дальше – жёлтый горошинами помёт. Безобразный зайчишка! На вред сделал, чтобы рассердить, или без злого умысла?
Рика остановил долетевший издалека гром. Вскоре гром затих, и теперь лишь протяжный гул, слабея, всё ещё тянулся по пади, будто искал место спрятаться. Рик огляделся: никого из опасных ему существ поблизости нету. Успокоился.
