Рик зазлобствовал. С дюжего размаху шибанул ружьём по комлю – дерево дрогнуло. Звякнул калёный ствол, изогнулся коромыслом, отвалился от ложа. В лапах осталась расколотая деревяшка – пустил ею в Гришку, не долетела, застряла в разлапистых ветвях. Хватит буянить! Что скажут другие звери, если застанут?
Рик вернулся к стоянке, нашёл в люльке увесистый кусмень изюбринного мяса (вот отчего тянуло вкусным запахом), половину съел, остальное положил, где было, и забросал валежником.
Прозимовал Рик в новой берлоге. Мастерил сам, по своему чутью и наитию, и вышло ладно. Спал прямо-таки по-барски на подстилке из сухого мха – на зависть любому лесному жителю. И слышать ничего не слышал – плотно накрыл жилье валежником. Правда, однажды ему показалось, что земля около логова вроде бы обозначила тяжёлые шаги. Кто-то прошёл. Но Рик даже не поднял головы, не встревожился – знал: берлога скрытная, глазу человеческому недоступна, нащупать может лишь собака, да и то не всякая – только смелая и сноровистая, та, которая способна отважиться на крупного зверя. У человека, прошедшего мимо берлоги, такой ищейки наверняка не водилось.
Так и продремал Рик зиму, объятый уютом и покоем. Вышел из берлоги, когда ещё кое-где держался снег, взялись сыростью только рваные проталины на взгорках. Земля там пахла плесенью – Рик не терпел её запаха и ходил по засиневшему рыхлому покрову – нравился плавно оседавший под лапами тёплый снег.
Далеко от берлоги не уходил дня два. Нельзя было: надо послушать, всё ли привычно в тайге. Путешествие назначил на утро третьего послеберложного дня.
На поляны прокрадывались весёлые лучи солнца, когда взял направление по чуть обозначившейся тропе. Шёл неторопливо, любопытствуя, чем подивит весенняя тайга. Вот под кронами деревьев, путаясь в ветвях, покатилась барабанная дробь. Не смутился: понял сразу – взялся за своё трудное дело красночубый дятел. Озорно пипивикнула птаха-невидимка. Рик порадовался: выжила зимой хрупкая синица! Перенесла мороз (позавидовал), не прячась в подземельное логово. А вон метнула с дерева на дерево белка. Порезвись, шалунья! Весело пискнул бурундук… Погоди, пестробокий разбойник, – угодишь на поживу. Что там, в сторонке? Голубеет холмик. Рик прибавил шагу. Под подтаявшим ворохом снега показался кедр. Ветви торчат головешно. Тронулась цветом осенней травы обвялая хвоя. Лежит богатырь… На земле, возле самого ствола нашёл целую шишку.
Вспомнилась старая медведиха-мать. Поначалу утробно рычала она, когда видела медвежонка боязливым к высоте. Потом стала рычать по всякому поводу. Тогда-то и распознал зверёныш, что нарекла его родительница Риком. Значит, она не сердилась, просто хотелось повторять доброе слово – имя своего медвежонка.
Весенняя тайга возбудила звериные страсти и наполнила смыслом жизни. Рик бодрился ожиданием лета, сладких ягод и пахучих кедровых орехов. Лето с обильными по утрам росами, томительным полдневным маревом подкатилось незаметно. Давно ли, кажется, полыхали в цвету ягодники, а сегодня сплошняком усыпаны плодами – то бордовыми, то тёмно-синими. Ешь, Рик, что хочешь: малину, чернику, голубику. Хватит всего. Тебе и другим.
Уже около недели Рик, выбирая лакомство поспелее, пасся на ягодниках. Однажды в ясный полдень забрёл в заросли малинника и, не сходя с места, наелся – пузо готово было треснуть. Отдуваясь, выполз на тропу, подглядел поблизости поудобнее место – покрытый густой травой взгорок – и соблазнился отдохнуть. После обеда прилечь не грешно – сам себе хозяин. Устроился поудобнее, чтобы спина не прогибалась, а под головой была невысокая кочка-подушка, и задремал.
Пригрезилось ему не что-нибудь, а его новая берлога. Лежит будто он в ней и ждёт благодатного лета…
Гришка мотался по тайге вторые сутки без веской добычи. Не пришлась на выстрел ни одна завидная тварь. Хотел осадить на лету глухаря – осеклось ружьё. Не случалось такого, сглазил кто-то. Заяц тоже увильнул от мушки – не успел даже курок взвести. А табунок козуль вспугнул сам неосторожной ходьбой, и те удалились, не подпустив на ружейный выстрел. Зол Гришка, свиреп. Тайга кажется чужой, неприветливой, остаётся пошариться в ягоднике. Приостановился, посмотрел окрест – до малинника подать рукою. Всё не пустой домой явится.
Ещё заприметил на пригорке коричневое пятно. Похоже: лежит человек. Разморило – на отдых устроился. Нога на ногу, руки – под головой. Человек! Кто ж тут объявился? Свой? Чужой? На всякий случай сдёрнул Гришка с плеча ружьё. Отмерил шагов тридцать, когда заметил, что пятно, за которым наблюдал, вроде бы шевельнулось.
Медведь! Надо же – распластался, как мужик после бани! Сковала на мгновение робость, но охотник тут же взял себя в руки.
Громыхнули два выстрела. Медведь тяжко рявкнул, перевернулся на бок и вздыбился. Гришка ждал, что сгоряча вскочивший зверь рухнет на землю, но Рик, озираясь, стоял. На левом боку обозначился кровоподтёк.
– Г-г-господи, пощади! – пролепетал Гришка, не решаясь перезарядкой ружья выдать себя.
