Прошло полминуты, а Гришке показались они вечностью. Стоит Рик на поляне, высится, как статуя, и поза его будто говорит:
– Стреляй, гад, ещё! Чего медлишь?
Не шевелится Гришка, боится попасть на глаза очумелому от картечи зверю. Недолго стоять тому – всё равно рухнет на землю обвально. Это он перед смертью красуется.
Направление бега Рик уловил по запаху пороховой гари, всё ещё наплывавшей от места, где безмолвствовал стрелок. И не зная, далеко или близко враг, зверь, сколь оставалось в нём сил, рванулся к опознанной цели. Гришка пошатнулся и, ловя широко открытым ртом горячий воздух, побежал.
Обеспамятовавшего охотника Рик настиг на том месте, где тропа сворачивала в распадок, и сдержанно злобствуя, подмял под себя. Сопротивляться Гришка не мог, только норовил прикрыться рюкзаком, и медведь, пятная добычу уже загустевшей кровью, что хотел, то и делал: повалял с боку на бок, грудь пообминал лапами да пробороздил когтями по лицу.
Зверь наконец Гришку отпустил, отполз в сторону, привалился на обвислый зад и зализал раны. Однако они сочились, и Рик чувствовал, что силы с каждой каплей крови убывают.
Наделила природа зверей чутьём находить целебное средство. Где-то недалеко мать показывала источник с целительной водой. В распадке из-под огромного валуна бьёт ключ. К нему и надо. Берлога рядом, заляжет выздоравливать, никто не помешает. Родник близко – хватит ли сил добраться? Как на грех, вывернулась толстенная валежина – растянулась метров на десять. Не обойти. Рик поднялся на задние лапы и хотел перескочить. Прыжка не получилось, лёг на колодину и переполз. Гришка осмелился шевельнуться – услышал: медведь удалился. Рик удалился от валежины метров на пятнадцать и лёг. Распластал полумёртвое тело по мягкому настилу бархатного мха, подобрал к шее передние лапы и положил на них голову. Пришла минута блаженного покоя, даже будто бы поутихли раны и всё вокруг стало мутнее. Близко, совсем рядом, обступили в полунаклоне и сделались неохватно громадными кедры и сосны. Видел Рик: ниже надвинулось в тёмно-голубой сетке до этого мало приметное небо. В промежутке между кронами деревьев показалась яркая полоса – пробились лучи предзакатного солнца.
Гришка подкрался к зверю, когда тот засмотрелся на занимавшуюся зарю.
– Слава те… усмирился! – вынул из кожаного чехла нож. Пальцем попробовал лезвие – остро! – и коснулся шкуры над грудью.
Живо почуяв свежую рану, зверь очнулся, вздыбился и, обняв Гришку лапами, придавил к земле… В подреберье вонзился нож. Сладить на этот раз охотник не сумел.
Гришка, изнемогая от боли, выпростал голову из-под брюха неподвижного зверя и заметил, как и прежде медведь, выступивший на помутневшем небе отблеск заходящего солнца.
Так совпало.
И в смерти сошлись почти одним часом. Шли к ней по-разному. Гришка ни за что ни про что клял медведя. Медведь кружился, будто привязанный на аркане, вокруг одной мысли, что ввалилось под его тело.
Вскоре в прогале между деревьев, снижаясь и каркая, замедленно пролетел ворон.
Тайга темнела и остывала закатом.
Случилось это весёлым летним днём на базарной площади в тихом притрактовом посёлке. Нельзя сказать, что событие было уж слишком особенным – некто Савел Сурчин, местный житель, будто бы продал свой фронтовой бушлат за внушительную сумму. Но оно, задвинув на задний план недавние другие (что посёлок помпезно отметил трёхсотлетний юбилей и что на главной площади покончила жизнь самосожжением молодая женщина, мать двоих детей), вздыбило всю муниципальную округу.
– Вот так чудо!..
– Надо же – продать дорого старую дерюжку!..
– Здорово подфартило Савелычу… Не знал старик, что родился в рубашке.
И причиной буйства догадок и сомнений был, конечно, фронтовой Савелов бушлат. Ну, если уж вещь стала объектом столь пристального внимания, то стоит посмотреть, что было в тот весёлый летний денёк на базарной площади…
Поднялся Савел, как всегда, когда лишь начинало светать. Собраться было недолго. Бушлат ещё вечером вынес в сени – это, чтобы не беспокоить старушку. Узнает: в час неурочный взял с постоянного места – встревожится. И калитку закрыл осторожно, без шума, сказав перед тем набожное слово: «Богородица впереди, Иисус Христос позади, я посередине – помогите!» Идёт Савел тенистым проулком и размышляет, как вести себя на базаре. Зазывать покупателей или не надо? Где занять местечко – на самой базарной площади или у ворот? Главный вопрос: сколько просить за бушлат? Или самому назначать цену не стоит? Вещь не новая и называть цену самому не разумно. Так вроде и покупателю приятно, вот, мол, продавец какой уважительный, в чужой карман не заглядывает. Словом, не жадный.
Свёрнутый подкладом наружу бушлат – на полусогнутой левой руке. Взглянул, и душу опалила мысль: «Жалко! Не повернуть ли обратно?» Остановился, подумал: «А как быть с Егоркой, безотцовым внуком, сынишкой старшей дочери? Парень надумал стать археологом, скоро в город. Учиться – надо тысячи… За бушлат столько не возьмёшь, но рубль к рублю тянется… Будь что будет».
