Небывалый случай, в ту же пору ставший известным многоликой базарной толпе, оглушил её, как раскат грома средь ясного неба. Генеральный чиновник Барчук, изволивший на диво поселковцам полюбоваться базарным зрелищем, очнувшись от шока, взмахнув над помутневшей головой руками, крикнул:
– Это колдун! Мошенник! Л-ло-в-ви-те!
У въездных ворот он остановился, вынул из кармана мобильник и вызвал милицию. Задержать Савела не удалось. Скрылся невидимкой…
В чём его вина? За место не заплатил? Стал где не положено? Но почему тогда «мошенник»? Да ещё и «колдун»! Беспокоила и мысль о том, что весёлый незнакомый человек одарил слишком богато… К добру ли?
«А, ладно! – уже подходя к дому и оглянувшись, не ловят ли его действительно, решил проблему Савел. – Отдам доллары дочери для Егорки, и будто их и не было!»
Едва открыл калитку, навстречу со всех ног кинулся рыжий пёс Разбой.
– Ну, Разбоюшко, сторожи лучше, – гладя загривок, уже весело наговаривал Савел. – Теперя, похоже, есть что стеречь. Работы прибавилось.
Отдышался Савел и, сидя на лавочке возле крыльца, окликнул копошившуюся в огороде жену:
– Агроня! Поди, меня потеряла?
Старушка, как увядшая берёзовая ветвь, в полинявшем ситцевом платочке на склонённой к правому плечу голове, во всём облике которой проглядывали и всё ещё привлекали черты былой красоты, остановилась, настороженно глядя на мужа. Он – хозяин, или кто другой? Ушёл рано утром, не сказав куда, и вот те на – сидит в новой одёжке и держит на коленях, прикрыв обеими руками, свёрток. Подошла, присела рядышком и всё глядит-глядит ласково, будто вернулась в пору первых лет замужества. Спросила:
– Где ж это был, Савелушка, порхал воробышком с утра раннего?
– На базаре.
– Чё ты там забыл?
– Ходил с бушлатом. Хотел продать.
– Чё придумал? Кто его купит?
– А вот… Будто купили.
И Савел рассказал по порядку о базарной истории. Агроня засомневалась: шутит Савел. Он и раньше, в молодости, бывало, любил сказать что-нибудь близкое к правде, но смешное. Поразмыслив, старушка тихонько, притаившись, усмехнулась.
– Да кто ж такой чудак нашёлся, чтоб положить тебе в бушлат кучу денег?
– Вышло… Вот они! – Савел показал толстую пачку купюр, обёрнутых крест-накрест лентами блестящей бумаги. – Доллары!
– Батюшки! – старушка, встряхнув о подол руками, перекрестилась и будто испугалась. Она знала, что на Руси когда-то водились «катьки», «керенки» и ещё какие-то деньги, а тут доллары откуда-то взялись. Откуда? Зачем? Есть свои – рубли, в сотнях и даже последнее время в тысячах, а эти – чужие какие-то. Хотя какие чужие, если водятся у россиян уже миллионами да миллиардами? Правда, не у местных, местных она всех знает, а это берёзовские какие-то, абрамовские… И обзывают их чудно как-то – лягархами… Лягаются, небось, как черти копытами… Так что ж, подумала, и её Савелушка стал лягархом? Тревоги прибавилось: непонятное слово показалось, как диавол, страшным.
– Оборони, Господь! – сказала полушёпотом, но Савел разобрал и спросил:
– Что погрустнела, Агроня?
– Дак чему радоваться?
– Хоть бы тому, что сидим рядом и пока живы-здоровы… – похлопал ладонью по пачке с заморскими купюрами. – Да этим…
– Там, может, чёрт знает что. Подсунули пустые бумажки, а ты и рад. За них тя ишшо запрут в каталажку.
– Эк, куда метнула! В каталажку? Неужели тот весёлый мужичок мог выкинуть такую штуковину? Чтоб старика туды?
– Кому нынче верить, Савелушка? Кругом обманщики. И президенты, и всякие министры. Помнишь, как первый-то Ельцин божился, что цены, ежли попрут ввысь, то ляжет на рельсы… Цены-то эвон где, а он, батюшка, вместо рельсы угнездился в богатом поместье. Вот и радуйся.
– То, скажу, дело прошлое. Говорил, можа, и сам не знал что. А скорей так, что надо – утешил народ и ладно.
– Небось, сам-то?! Ему на содержанье, слышно, из казны дают миллионы. Гулят, родной, под большой охраной… Кого боится? Обобранный народ?
– Ныне, Агроня, чиновников и больших и малых охраняют. Судить-рядить об этом, можа, дело не наше?
– Чьё же? Наше что ль – платить налоги да обивать пороги чиновников?
Савел зная, что, если старуха продолжит разговор, уплетётся в глубокую даль, умолк и, задумавшись, склонил к груди седовласую голову. Агроня снова ушла в огород допалывать морковную грядку – после дождя сорняков высыпало, как из лукошка, видимо-невидимо, не вырви сегодня – завтра слабым глазом не отличишь двуусый остренький росточек морковки от похожего на него вредного соседа.
