Однако одна из этих черт, видно, была уже в крепи с раннего детства. В памяти, как настаивал сшить рубашку из цветистой скатерти. Уж очень понравились всякие яркие рисунки, не знаю как, но матушка устояла, усмирила мою прихоть. В другом же это ей не удалось. На Пасху она, мастерица стряпать, напекла печенюшек-шанег, пирогов-коньков, заварных калачиков. Всю стряпню унесла в амбар и на замок. Придет праздник, будет и угощенье. Мне же шибко захотелось отведать пряников пораньше. Поднялся с постели, стараясь не потревожить спящих сестренку и братишек, вслед за матушкой, и так надоел, что она отдала мне ключи с тем, чтобы пошел сам и взял, чего хочется. Едва светало. Амбар открыл без труда – это делать умел. Осмотрелся: приманка на полке в сельнице. Потянулся через сусек, чтобы достать, рук не хватило, и я кулем ухнулся в ворох муки. Барахтаясь, обволокся ею с ног до головы и, как потом ни отряхивался, в избу явился будто снегом обсыпанный. Стою у дверей понурый, с наклюнувшимися слезами. Слезы, может, были для хитринки, чтоб не ругали. И матушка, видя перед собою смиренного отрока, только и вымолвила с жалостью:
– О, мой лебеденок, выкупался? Лучше б сама сходила…
Проснулись Танюшка и братишки. Полусонными глазами смотрят на меня, свесившись с полатей и не понимая, что случилось. Откуда это Ванька явился в такую рань в белой одежде? Разобрались, когда сползли с полатей. Танюшка предложила переодеться – она сейчас же возьмется стирать испачканную одежду, а Леха после недолгого молчания спросил, принес ли я ему ватрушку.
– Сам не пробовал, – ответил уже подобрев, видя, что не один я хотел отвести душу неукротимым соблазном.
Осудил мой промах, казалось, только младший брат Колька. Он позыркал на меня острыми глазми и сказал:
– Ты, Ванька, мастер дразнить собак… Я бы в муку не плюхнулся.
– Рассказывай… Я не хуже тебя лазю по заборам.
Конфуз обошелся миром. А мог шалун, будь дома отец, получить и ремня. Однако и без того проказливый случай утихомирил меня надолго, предостерегая от неприятностей. Сам себя и наказал, и научил тоже.
После семилетки без экзаменов поступил учиться в Черемховский горный техникум, а брат Алексей в педагогическое училище. Уже шла война, и тяжелое ее эхо слышалось и здесь, в глубоком тылу. Средств у родителей для нашей нормальной учебы не было. Вытерпел полгода и техникум оставил. Брат держался год, а летом 1942 года его призвали в армию. На фронте он пробыл начиная с Курской дуги до дня Победы. Пришел домой с ранением и многочисленными наградами.
Мне оставалось одно работать. А где? В Каменке, кроме пункта «Заготзерно» да закутка мастерской, где сидел один сапожник, других рабочих мест не было. И мне почти повезло. У нас квартировал дядя по матери Константин Дмитриевич Проскурин, механик местной Идинской МТС. Жил он в другом селе, сюда приезжал в зимнее время ремонтировать технику. В МТС уже месяца два велись курсы трактористов. Сидим как-то вечером, разговариваем. Тускло горит лампа-пятилинейка. Дядя Константин, степенный, покладистый, еще молодой мужичок, рассказывает о только прочитанной им «Поднятой целине». Хвалит автора за правду, мудрое слово. И как бы в продолжение разговора о хлебе, о земле дядя Константин молвит:
– Ванек, а трактористом стать хочешь?
– Как?
– В мэтээсе идут курсы. Начались, правда, давненько, подумал. Да ты догонишь. Память дюжа. Учебник по тракторам принесу.
– Ладно.
И так вот стал трактористом. Посадили меня на «Универсал». С весны до осени пахал, боронил, сеяли другие «натисты», так называли тех, кто работал на тракторах «СХТЗ-НАТИ».
Был один неприятный случай – выплавил подшипники. Подвела еще жившая во мне самоуверенность. Видел, что стрелка манометра указывает на падение давления масла в двигателе, я не остановился. Заправочная была недалеко, на меже, вот, думаю, доеду и там помеху устраню. А через минуту коленчатый вал застучал. Взрослых за такую оплошность наказывали тогда строго, меня простили. Потом – двухмесячные курсы в Заларях и в течение года работа электрослесарем в мэтээсовских мастерских. Работа по 12–14 часов в сутки и часто без выходных. В начале ноября 1943 года призвали в Красную армию, направили учиться в Иркутскую военную школу авиамехаников. К сожалению, в связи с отклонением в состоянии здоровья закончить ее не пришлось.
До поступления в Тулунский учительский институт на отделение русского языка и литературы полтора года работал военруком в Каменской семилетней школе. Учебу в пединституте совмещал с работой учителем в Свирской средней школе. Удовлетворения в учительстве не нашел. Дикая погоня за всеохватной успеваемостью и споры по этому вопросу на уровне школьного руководства и выше вывели из равновесия. С учительством расстался решительно и навсегда.
