Два срока Барчуку удалось просидеть на вертячем кресле. Восемь лет! Сидел и наблюдал!.. На его глазах закрывались животноводческие фермы, помещения рушили и развозили на строительство коммерсантских магазинов. Сокращались площади посевов, а пашня зарастала сорняками. Видел ведь, что творится!
Ему бы возмутиться, а он успокаивал себя: «У других что, лучше? По всей не краше великой Руси!»
Бог любит троицу… Вспомнив доброе присловье, Барчук вознамерился угнездиться на вертячем кресле на третий срок. Стреляный воробей знает, что и как делать. И понеслись по просёлкам, деревням и заимкам словоохотливые доверенные лица. Падких на даровые рубли сыскалось много…
Самое привлекательное случилось чуть раньше дня голосования. Сплошь и рядом в почтовых ящиках, а там, где их не было, в притворах калиток, а то и просто заброшенными в ограду вместе с пригласительными письмами, люди обнаружили конверты с долларовыми купюрами.
Одни радовались, что довелось подержать в руках драгоценные бумажки, другие, отчаянно негодуя, рвали и бросали в печь. Греха нету – природа наделила людей чувством тем и другим. И было тоже всем удивительно: откуда появилась куча живых долларов?
Про те, Савеловы, столь нашумевшие на всю муниципалитетию, молва прокатилась да схлынула – ищи звон, где он. Люди собирались группами и, сникшие от безделья, судачили. В одной кучке возле пивного киоска на главной улице скопилось шестеро здоровых горластых мужиков.
– Он эт-то, он, жириновец учудил! – суетился прапорщик в отставке, седобородый кавказец.
– Не-не… Это, скорее, подарок грызловский…
– Единоросцы это – ищут средство укрепиться во власти.
– А может, Фрадков раскошелился?
– Не, братцы, энтот пока ишшо партию не родил…
И разошлись мужики в дремучем недоумении, какой мудрец подкинул загадку.
Не опоздал выйти на проторенную тропу и поселковый пророк Глеб Будилов, хромой мужичонка в вечно заплатных кирзовых сапогах или валенках, с вечной, будто пришитой за правым плечом, холщовой сумой. Он не упускал ни одного случая, чтобы не сказать о нём своё суждение. Встретив поселковца, он непременно пускался завести разговор. В ответ чаще слышал «отвяжись», но всё же успевал сказать два-три слова.
В день выборов люди шли навстречу Глебу один за другим. Больше привлекали его внимание дамы, весёлые и улыбчивые, а иногда, шедшие с причудами, молодые мужички. А вослед – грозный Глебов клич: «Чему радуетесь?»
Чему? Савеловой смерти? Или ожиданию, когда генеральный чиновник Барчук третий раз угнездится на вертячее кресло равнодушно созерцать, как буйствует вокруг разрушительная сила?
…У памяти свои петли-дороги.
На третью после возвращения из больницы бессонную ночь Агроня вспомнила, что пенсию свою и Савелову, около семи тысяч рублей, завернула в старый платок и накануне роковой ночи положила в тумбочку, стоявшую возле окна на кухне. А после? После, уж вечером, и Савел попросил прибрать свой «клад»…
Отгоняя непокорную немощь, старушка поднялась с кровати, босоногая, мелкими шажками пробралась на кухню, пошарила в тумбочке – поклажи, как ни силилась, не нашла. В голове прибавилось шуму… Бегут мимо, страшась найти пристанище, рассеянные мысли.
В ожидании Савелушки (он жив – не видела, чтобы его хоронили!) стоит Агроня, охваченная вдруг осиявшим её светлым чувством… В ограде послышались шаги. Вот уже в сенях. Открываются двери – в избу входит высокий седовласый человек.
– Здравствуй, Агроня!
– Савелушка?
– Я… Кто больше будет?
– А я уж заждалась тебя… Спросить надо… не перепрятал ли пенсию и те… клад свой из тумбочки в другое место?
– Не трогал я их, Агроня…
Вернувшись на кровать, старушка ещё некоторое время жила в представшем в её сознании призрачном мире, таком родном и таком близком, но потерянном навсегда.
Долго, утомлённая бессонницей, силилась она припомнить, кто и когда вернул Савелу долларовые бумаги.
…В тот вечер кто-то из сидевших за столом с Савелом мужиков попросил квасу – то ли один из милицейских, то ли Лесиков с соседней улицы. Она принесла наполненный кувшин, поставила на стол рядом с бутылкой водки.
Усатый мужичок встал, суетясь над столом, отдал Савелу доллары, затем налил в четыре рюмки водку, в пятую – квасу, и сказал, что предлагает тост за торговую удачу и за здоровье хозяев дома.
Агроня, пока гости, держа рюмки наготове, нахваливали Савела за его славные ратные дела и благопристойную мирскую жизнь, сходила на кухню и положила базарную выручку в тумбочку, где хранила и пенсионные рубли.
Савел не радовался ни приходу гостей, ни тому, что вернули после проверки доллары. Поздний вечер, старикам отдохнуть надобно, а гости сидят и, подбадривая, под разными предлогами неволят выпить…
К тому, что назавтра утром увидела Марфа Ивановна, автору надо сказать лишь о том, что Савел умер, не сознавая происходящего, Агроне же досталась горькая участь доживать век свой больной и без надежды увидеть доброе и светлое.
