Уже поздним вечером разложила на столе и стала рассматривать семейные фотографии. Её усталый взгляд задержался на том снимке, где она и Александр сидят рядом за свадебным столом. Обворожительна светлая улыбка на лице Александра. Глаза открытые, чистые – ни тени притворства. Рад был человек началу семейной жизни! Какой он сейчас? Где? Послал бы хоть весточку какую…
Тётка Дорина сказала: чуткое её сердце от добра. Кто знает, от добра или от чего другого. Марине кажется, что она самая обыкновенная, каким и должен быть человек. А люди замечают что-то особенное, всякий раз, случалось, и принародно одаривали приятными словами. Видно, правду, говорят, право на это имеют. Повод дала сама же Марина. Всё лето не выходит с опытных делян, водит туда детей очищать от сорняков посевы. Зимою создала пионерскую группу – собирали по посёлку золу и куриный помёт, надо было подкормить картофельное поле. А сколько посылок с тёплыми вещами успели послать на фронт школьники. Шили вечерами варежки, вязали носки. Разбежались однажды детишки по посёлку оповестить женщин-солдаток о концерте. Те диву дались: «Что за концерт?» – «Марина Николаевна подготовила. Артисты – школьники». – «Вот те на!»
Всполошенные любопытством, сошлись солдатки в едва натопленном клубе и просидели вечер, слушая песни и стихи о солдатской доле своих мужей и сыновей. Запало им в душу безыскусное, да волшебное слово, звавшее к отмщению врагу.
Со встречи с солдатками Марина ушла обеспокоенная их трудной судьбой. У самой щемящая боль на сердце, а на людях находит силы улыбнуться, молвить им душевное слово. Глядя на Марину, поселковцы дивились её жизнерадостности и забывали на какое-то время о лихолетье.
Когда Марине говорили, что добра и отзывчива, то она всегда думала о том, что человеку от природы надлежит быть таким, иначе и жить нет смысла. Человек-то является на свет божий, как цветок, чистый и никакой болячкой незапятнанный. Это уж потом пыль всякая на него оседает. А счастье – все ли об этом помнят? – жить без позора.
И что-то же всё-таки делает человека добрым? Природа же и населяет его здоровым духом. Деревья, травы, цветы, реки и озёра. Посмотрите – разве они чего худого сделали для людей! Вот человек-то, если хочет, и берёт от них доброту.
В детстве, помнит, Марина могла и любила разговаривать с окружающими её растениями и животными. Растения казались ей существами, полными неразгаданной тайны, а животные – наделёнными, как и человек, способностью чувствовать и сопереживать. Ещё Марина думала, что они тоже учат её жить.
Она и сама не знала, почему получается так, что односельчане стали её близкими родными. Бывало, если кто и досадит ей, тут надо, и она хочет рассердиться – не может, нет чувственных сил – ещё винит себя же, что вышло плохо, и набирается терпения успокаивать обидчика.
И слух о причастности Комаркова к пожару и гибели «таёженки» Марина восприняла осторожно. Она сомневалась, даже и не представляла себе, что в пору, когда тысячи людей гибнут на фронте за великую правду, в их маленьком тыловом посёлке какой-то человек пойдёт на постыдное дело.
Моему приходу секретарь райкома обрадовался, молча выслушал рассказ о «таёжной» и, отвечая на просьбу послать в колхоз, тут же, будто всё уже было обдумано и определено, сказал:
– В Родники согласен, товарищ Егоров? Это в бадарском колхозе «Россия». Агроном там позарез нужен. Специалисты, право, сейчас везде на вес золота, в Родниках тем более. Замышляем создать там семеноводческое хозяйство. Для всего района. Поможете. А потом видно будет. Духом не падайте.
Должно быть, знал Округин то, что мне было неведомо.
Перед отъездом в Родники сходил на поле, в тиши и уединении побыл под берёзкой, где жаркими днями отдыхали с Иосифом Петровичем. Теперь оставалось посетить кладбище и проститься с могилой своего учителя. Других родных могил здесь у меня не было.
Над могилой Соснова трепещет глянцевитой листвой молодая яблоня. Под нею – наподобие двухместного кресла с затейливыми узорами, беседка – творение Ефима Серебрякова. Искусством таким в здешних краях славился только он. Сижу, склонил голову к заросшему травой холму.
Тишина. Только и слышно, как без умолку секут и секут кузнечики. «Чик-чик» – молотят о панцирные крылья упругими лапками. Вспомнил: Иосиф Петрович называл их нищими шерстобитами. Видно, потому, что от их работы проку ни самим, ни другим. Одно утешение – тишину будоражат, чтобы не застоялась. Над головой легко и медленно проплыла облачная тень, пересекла всё кладбище и скрылась за лесом.
Чей-то голос донёсся из стеснённой двумя полосками леса лощины. Оглядываюсь и вижу Ефима Тихоновича. На плече – вилы и деревянные грабли: ходил грести сено. Идёт и разговаривает сам с собою. О чём – не понять, то ли ругает кого, то ли чему радуется. Слова глушит звень кузнечиков – разыгрались пуще прежнего. Дядя Ефим глянул в мою сторону, приостановился и неуверенно позвал:
– Сань! Ты?
– Я, дядь Ефим.
Он подошёл, устало опустился на скамейку, рядом положил вилы с граблями. Отдышавшись, сказал:
