Приехал ко мне следователь выяснить мои отношения с Комарковым. Рассказываю. Следователь, уже немолодой мужчина, сухопарый, сосредоточенно-молчаливый, слушает. Затаённо. Терпеливо. Часто повторяет одно и то же «так-так, дальше», когда я прерываю рассказ, собираясь с мыслями. Следователю будто только и надо – выслушать меня, и потом ударит по столу кулаком и скажет: «Товарищ Егоров! В смерти Комаркова – ваша вина: клеветали на честного человека, преследовали и довели до самоубийства…» Кончил рассказ. Жду – что-то скажет следователь. Тот молчит. Трёт сухими пальцами костлявые виски, морщит бугристо-выпуклый лоб. Склонил, как виноватый, над столом хохлатую голову и молчит. Наконец выпрямился и посмотрел на меня в упор:
– Кто, вы думаете, убил Комаркова? Выстрел из двустволки. Картечью.
– Не знаю. Даже подумать ни на кого не могу.
– Должен сказать: дознаватель вы всё-таки плохой… Косвенный убийца – Ефим Серебряков.
– Что вы?! Не может быть!
– В жизни всяко бывает. Иной раз на её пути вывернется такое – волосы дыбарем встают. Сейчас следствию пока неясно такое обстоятельство: нарочито стреляли или же Комарков наткнулся на самострел?
– Причём тогда дядька Ефим? У зимовья он был в эту пору.
– Да, он был у зимовья… Но парня убили из его ружья. Это уже доказано. В остальном разберёмся.
Я обомлел от ужаса. Боже мой! Верилось и не верилось: убийца – дядька Ефим! Пусть косвенный, но убийца!
Следователь некоторое время поразмышлял – игриво прыгали уголки тонких губ, и мне казалось – от тяжких мыслей ещё покатистее выпятился его крутой лоб. Потом он спросил, знаком ли я со старым следственным делом, взятым им из архива?
– Нет, – отвечаю.
– А ваш рассказ во многом с ним схож, только, кажется, вы ошиблись в причине пожара. Следствием она точно не установлена. Показания разные и весьма противоречивы. Сам Комарков обвинение отверг, и явных улик его причастия к пожару в деле нету.
– Он признался Соснову.
– Это могло быть…
И судя по всему, что я знал теперь о связанных с «таёженкой» событиях, понял: Комарков покаялся, чтобы очистить душу. Верил, что старик перед смертью простит, чтобы и самому умереть с чистой совестью.
В беседе со следователем прошло не более получаса, а показалось это время вечностью. В сознании пронеслась, наверно, вся моя жизнь, с детской, хотя и неласковой, но всё же радостной поры в Хлебном, через кромешный фронтовой ад, до затуманенного тревогой с проблесками смутной надежды сегодняшнего дня.
Гляжу жадными глазами на следователя. Думаю о том, что он чего-то не сказал. Роюсь, как отяжелённый старостью человек, в своей памяти и не могу наткнуться на нужную мне мысль. Наконец она подвернулась, может, и не ко времени (плохо говорить об ушедшем из жизни человеке безнравственно), но и умолчать я не мог. Поколебавшись, спросил:
– Судя по следственным документам, Комарков должен быть наказан. Этого не случилось. Почему?
Следователь открыл папку и, протянув ко мне правую руку, в которой держал лист бумаги, сказал:
– Вот посмотрите…
Половина листа была исписана корявистым почерком, и с первого взгляда трудно было определить, чей он. В конце стояла подпись Иосифа Петровича. И дата – за несколько дней до смерти. Письмо было адресовано в народный суд. Я обратил внимание на несколько изложенных витиеватым слогом фраз: «Милостивые судьи! К вам обращается с ходатайством учёный-биолог Соснов Иосиф Петрович. Суть моего прошения состоит в том, что я, согласно начертанному высшей духовной силой призванию, обязан сказать, чтобы вы, высокопочтенные люди, приостановили всякие дознания в отношении моего ученика Комаркова Геннадия Лаврентьевича. Я знаю его вину за содеянное, он причинил мне большое горе, но что значат его вина и моё горе, если мы зрим ежечасно вокруг нас большее зло и тяжелее страдания? Его вина и моё горе теряются, как песчинки, в потоке поднятого ураганом мусора. Покорнейше прошу понять моё сердечное откровение и быть милосердными.
Если вы спросите меня, пошто я прошу простить свершившего зло человека, я отвечу вам так, как отвечал всегда, видя зло и страдания. Терпением к своему страданию я очистился от причинённого мне зла, значит, не должно лежать его пятно и на другом… Жить иначе в людском мире нельзя…
С низким поклоном Иосиф Соснов. Январь 1944 года».
Письмо меня ошеломило. Ничего подобного я не ожидал, наоборот, думал о том, что Иосиф Петрович, возможно, оставил записку совсем другую – с лютым зовом к отмщению и Господней каре. А тут покорная мольба к великодушному прощению! Выходит, Комарков был прав, когда отрицал свою вину, а я грешил, доказывая его неправоту. Значит, праведнее была и Марина?! Боже мой! Кто скажет, где истина?
Я вернул письмо следователю. Тот сказал:
– Мы выполнили просьбу учёного. Считаю, так и надлежало… Дело закрыто. Вы не против, товарищ Егоров?
Следователь спросил меня, конечно, так, чтобы уважить фронтовика. Даже если бы я и возразил, то всё равно ничего бы теперь не изменилось. Но всё же ради своего самолюбия спросил:
– А старое, первое название пшенице «таёжная» вернуть можно?
