– Тут ваше право, мил-человек, – великодушно улыбнулся следователь и замолчал.
Так прошло минуты три-четыре. В глубоком его молчании скрывалась неподвластная разгадке мною тайна. Я и не желал, чтобы она была открыта, всё, что хотелось мне узнать, было уже известно, и что-то другое, касающееся и моей жизни, и жизни моей жены, и истории с «таёжной», было бы лишним и просто никчемным. Не хотел я больше растравлять до отчаяния свою душу.
Я уже поблагодарил следователя за доверительный со мною разговор и ждал, что вот-вот он встанет и скажет «до свиданья» и отправится восвояси. Однако уходить он не торопился. Чего-то ожидал. Может, какой моей просьбы, может, более детального пояснения обстоятельства гибели Комаркова?
Молчание нарушил следователь.
– Учитель простил своему ученику, – тихо сказал он и взглянул на меня широко открытыми глазами. – А вы, фронтовик, доведись вам встретиться с Комарковым, как бы теперь поступили?
Я, остерегаясь скорой ошибки, с ответом помедлил. Тогда он показал мне ещё один документ. Это был донос Комаркова на Иосифа Петровича, будто бы виновного в поджоге семенного хранилища.
– Нет-нет! – я хотел сказать громко, но голос вдруг осёкся, и слова получались вялые, они будто не хотели, чтобы слышали их люди. – Я не п-прощаю! Я… не м-могу простить! Предатель страшнее открытого врага.
Собеседник согласно кивнул головой. Мы расстались, дав волю раскрепостить свои мысли и чувства.
Роковым стал тот день, когда Комарков после острого разговора с Мариной пошёл развеять тоску да навестить Ефима Серебрякова.
Хозяин сказочного терема встретил Геннадия без прежнего радушия – не предложил ни присесть, ни войти в помещение. Обойдётся и так, гость непрошеный. Пожаловал не ко времени – отваливай, делать тут нечего! У Ефима Тихоныча сегодня забота другая. Встречал троих старых знакомых, городских любителей природы – начальника областного управления Анатолия Ивашкина и его друзей, тоже деятелей областного масштаба Фёдора Московцева и Артемия Жданова. Выпили. Изрядно. Головушка гудит колоколом.
Гости спустились вниз по Ние с сетенками на рыбные места – ждать с уловом. А Геннадий что – пожаловал с пустыми руками, ну, и поворачивай назад, любезный!
Не узнавал Геннадий обычно гостеприимного дядьку Ефима, словно вместо него предстал чем-то обиженный, угрюмый старикашка. Покидать его таким не хотелось. Развеселить было чем – пол-литровка «Московской» в кармане, раньше Ефим выпить не отказывался, не откажется и теперь.
– Закуска, дядя Ефим, найдётся? Много не надо – хвостишка какой-нибудь рыбёшки.
Ефим откликнулся живо:
– Што там рыбёшка! Есть мясо, только разогреть. Вошли в терем.
Ещё на подходе к зимовью Комарков заметил разбросанные вокруг Ефимовы принадлежности – дождевик валяется у порога, не к месту приткнуто у стены тростниковое удилище, под ногами, на дорожке – корзина, рядом с нею – здоровенная кость (такого ералаша Геннадий тут не видывал) – в зимовье неразберихе поразился: «Шёл пир горой…» – стол завален остатками еды, под ним – с десяток винных бутылок.
Однако Ефим скоро навёл относительный порядок, разогрел в сковороде мясо, поставил на стол и сказал:
– Ну, где што у тебя, паря? Душа горит.
И посидеть бы им вдвоём ради удовольствия – не сунься Геннадий после рюмки выспрашивать у Ефима, кто был в гостях да зачем приезжали. Рыбаки? Охотники? Узнать Геннадию, нештатному охотинспектору, надо кто?
Ефим усмешливо улыбнулся:
– Тебе, паря, всё одно. Ты с ними брагу не пил. И не будешь. И не суй носа куда не следует…
Геннадия уже не остановить – вошёл в роль охотинспектора. Попробовав мясо, заметил:
– Свежее. Изюбрятина? Кость от заднего бедра, видел, валяется возле зимовья. Улика недобрая. Убрал бы хоть с глаз-то… Давно ли зверя-то добыл?
Ефим зло повёл воспалёнными глазами, недовольный, насупился:
– Цыц!.. Кого учишь? За самим тобой хвост тянется.
Ссора зашла далеко. Ефим рассвирепел, ударил по столу кулаком.
– Вон отсюдова!
Геннадий встал, обиженно посмотрел на Ефима:
– Сам уйду, Ефим Тихоныч. Не гоните. Не ждал такой встречи.
Ефим опомнился скоро:
– Обиделся? Ладно, извини старика. Не сдержался – уж шибко больно ты меня зацепил. Ну-ну… Убил изюбрёнка… Ты знаешь, молодые «рогачи» буйны, горячи. Кровь играет. Наскочил драться, чертяка. Ладно не растерялся, вскинул берданку – и хлоп! А ты уж сразу: «улика недобрая!» Записал в браконьеры. Не, паря, тут всё честь по чести…
Как ни уверял Ефим, Комарков при своём мнении остался. Сказка! Ребёнок может поверить, только не тот, кто знает повадки лесных зверей. Взял Ефим «рогача» с прицела – молодое свежее мясо на еду, рога – на драгоценнейшее лекарство. А ведёт-то куда: набросился на человека с ружьём молодой изюбр! Не верил этому Комарков, только вид показал, что поверил, знал и Ефим, что Геннадия тоже не проведёшь, как и старого воробья на мякине, – догадался: дело у Ефима нечистое. Здорово провинился дядька Ефим, а вдруг Комарков донесёт – доносить его не учить.
Но Комарков сказал вовремя:
