– Нет… Удивило другое. Подъехал к опушке березнякового перелеска и уже навострил бульдозерные клыки, чтобы сковырнуть первоподвернувшиеся дерева, гляжу: под гусеницу ползут подснежники. Вся земля в цветах, в глазах зарябило. Головками покачивают, смеются. Нога к педали сама прижалась. Остановил дизель, выскочил на поляну, любуюсь. Сине-белые лепестки будто просят: не рвите, не топчите. Ну, что касается первого – сорвать цветок – не грешно. Корень остаётся, вырастет новый. Плохо топтать…
– И что? – глазеют дружки.
– Что? Сажусь в кабину – включил рычаг заднего хода, отъехал. Ребята задумались: сказка – не сказка. Кто-то спросил:
– Что эти подснежники?
– Остались, пусть отцветут…
Лесорубы не ослушались и, как только ушёл Кирсан Изотыч, принялись перетаскивать своё хозяйство на новое, поодаль от прежнего, близкое к лесной окраине место.
Всё, о чём толковал сейчас Кирсан Изотыч, Серёга представлял и понимал. Думал и о том, что многое Алина воспринимает по-своему, сторонясь всяких хозяйственных вопросов. Но они волей-неволей наплывали, усиливая жалостливое чувство. С тоской смотрела она на оголённый остров, напоминавший своим видом громадного допотопного зверя, у которого клочками впопыхах изодрали шкуру и так оставили страшить людей. И она, стараясь представить, каким было угодье раньше, спросила:
– Кирсан Изотыч, а вам горько от того, что этот остров навеки скроется под водой?
– Горестно, дочка, – глубоко вздохнул старик. – Страсть было мило сердцу это дитя природы. По всему продолью – сосняк, а в нём – тетерева, зайцы, лисы и… рыжики, хоть лопатой греби всякий год, особливо, ежли выдастся дождливый… Теперичи всё в прошлом…
– Спасибо, дедуля. Я представила себе то прошлое и буду помнить. И рассказывать буду…
Прикасаясь к давнему, Алина наполняла душу светлым чувством, но оставалась и тревожила одна запавшая с первого дня знакомства мысль, почему Кирсан Изотыч до сей поры, когда всё кругом опустело, а то, что если ещё и осталось живое, то приготовилось к погибели, живёт одиноко и даже словом не обмолвился о том, скоро ли покинет насиженное место. Эта же загадка время от времени волновала и Серёгу. Но если Алина только и всего, что сочувствовала доброму старику, то Серёга отшельническое его существование мог объяснить некоторыми обстоятельствами. Первое и главное – это давнее знакомство с нэпманом Яковом Гладышевым и последующая затем продолжительная совместная работа. Ну, а какая сила удерживает старика сейчас, когда уже давно нету бывшего хозяина мельницы в живых и вот-вот разрушат и саму мельницу? Тайна – загадка. В окружении мистической ауры, озарённой дальним светом события…
На поляне в пятьдесят – шестьдесят квадратных метров, куда пригласил гостей Кирсан Изотыч, были видны следы буйного цветения подснежников и жарков. Стебли с зелёными листьями ещё хранили признаки недавней земной силы и красоты, но уже готовы были, отслужив своё, расстаться с ними до новой весны. Кирсан Изотыч, обойдя поляну, остановился на её середине и, перекрестившись, позвал Серёгу и Алину подойти поближе.
– Дети, взгляните на земь перед собою, – повелел старик.
Те оба одновременно склонили головы долу.
– Видите что-либо аль нет?
– Увядшие цветы…
– Они тут по всей поляне… Присмотритесь к тому, как они расположены.
– Ой! – воскликнула Алина. – Крест! Его изобразили линии близких друг к дружке растений.
– Верно! – рассмотрел и Серёга. – А что здесь, чья-то могила?
– Кресты земля напрасно не принимает…
Но чья это могила, старик по-прежнему не говорил. Достаточно и того, что показал. Показал, и люди поклонились праху некогда жившего человека. И то ладно! А кто покоится на острове в глубокой сырой могиле, Петров или Сидоров, думал старик, знать всем не обязательно. Мог оказаться там тот или другой, а то и оба вместе, очутись они в роковом стечении обстоятельств.
Покидать остров условились утром на шестые сутки. На сей раз старик согласился проводить гостей с Божеским благословением и чувством исполненного долга. Так, по крайней мере, полагал Серёга, считая, что беспокоить старика больше не стоит, ибо и человеческой памяти есть предел, и если переступишь его, то потеряешь истинную первооснову. Из былины может получится легенда – и никакой мудрец их тогда не отличит.
А вечер накануне отъезда был тихий, ласковый. На небе показалась молодая луна, и её остроконечный серп, будто резвый ленок, плескался в протоке. Слышалось, как в плотине, не умолкая, бурлил лишённый работы водяной поток.
Они все трое сидели на крыльце. Кирсан Изотыч рассказывал о своей жизни: о том, что был женат, но через два года после свадьбы жена с грудным сынишкой погибла в бурю на Ангаре; что служил в колчаковской армии в охране самого Колчака и, предчувствуя конец его власти, дезертировал, а в душе на всю жизнь осталось чувство вины за предательство. И жившая в постоянной тревоге душа жаждала покаяния. Сказав о покаянии, старик замолчал и, словно подсудимый, склонил голову в ожидании приговора.
