Между собой ребятишки поговаривали, что попасть на Прорву совсем просто. Садись в лодку и, держась правого берега Конного острова, плыви себе по течению. Попадёшь в протоку, а там – и мельница, никак её не обойдёшь. Сказывал про это плававший туда недавно подкаменский старожил дядька Роман. О, раз говаривал дядька Роман, так оно и есть – путь к Прорве нехитрый.
Соблазнил в дорогу двух своих дружков Федьку Макарова и Валерку Киреева. Выпросили у сговорчивого дядьки Романа лодку, мол, сплавать надо на остров посмотреть, не появились ли там, в молодом сосняке, рыжики, и, не спросясь родителей, поплыли. Добраться до Прорвы не удалось. Ещё до заплыва в протоку, на середине Конного, застала буря. Разом взбугрились крутогорбые, с белью, волны. Лодку зашвыряло с гребня на гребень. Переполох! Ладно, не стали сопротивляться, не мешкая повернули к острову, тем и спаслись. Переночевали.
Деревня на ноги поднялась: потерялись ребятишки! Утром на поиски по разным путям поплыли несколько мужиков. Отец Василий Иванович отправился к протоке, догадывался (я приговаривался с ним сплавать): ребята соблазнились на Прорву.
К полудню отец вернул неудачливых путешественников домой. Мать всыпала мне, наверно, побольше, чем выпало на долю дружков, а отец, чтоб успокоить, пообещал взять на Прорву. С первым же ближайшим помолом.
Но случилось это лишь через год. Отец скопил центнера два пшеницы, покупал то у одного, то у другого из подгулявших мужиков, коими были колхозники с ближних заимок. Приходили они чаще под вечер и стучали в окно:
– Василий, калачей хочешь?
Отец выходит на улицу, проводит гостя в сени. Гость весело похохатывает:
– Пуд. Ровным весом.
– Сколя должен?
– Как водится, известное дело… три карбованца.
Продавец уходит довольный. Рад и отец. Кто же не порадуется хлебу!
В чулане подготовлен длинновязый холщовый мешок. Отец зовёт кого-нибудь попридержать и осторожно ссыпает зерно. Так и набралось за год. Теперь есть с чем появиться на Прорве. Как подобает. С тощим запасом, говорили подкаменцы, мельник принимает неохотно, намекает на то, чтобы ехали с помолом на крохотные мельницы.
Сборы начались с вечера. Отец кое-где залил свежим варом щели на днище лодки, укрепил уключины, положил к вёслам, чтобы не забыть, бечеву. Я вертелся возле отца. Мать, проходя мимо, отговаривала плыть. Дело опасное. Слышала, как одного неосторожного помольщика затянуло потоком воды в проран. Да и с самой-то плотины недолго сорваться.
Но материны предостережения казались всего лишь намерением задержать дома. Не страшен мне никакой проран – подходить к нему не буду, погляжу издали на бурлящий поток, и того хватит. Мне посмотреть самое главное – мельничное сооружение и то, как получается мука, из которой мать состряпает вкусные калачи. Поесть их шибко охота, при мысли о них горло слюною затягивает. Знал и то, навеки запомнил, что если нет муки – значит, голод. Испытал в тридцатые годы. Когда в доме не было ни крошки хлеба, с видом бывалого хозяина шёл в опустевший амбар мести сусеки. От добрых нэпмановских времён там оставалась мука. Выметал куриным крылом или голиком из берёзовых прутьев. Наскребу в миску две-три пригоршни и стремглав домой:
– Мам, посмотри! – миску держу бережно, будто в ней превеликое богатство. – На калач хватит?
– Какой же калач, Серёжа, – с тоскою вздыхает мать. – Лепёшки и то ладно.
А всё равно приспевшее радостное чувство ласкает сердце.
Плыли по протоке. Остров Конный вот-вот кончится, смутными очертаниями показался его хвост, а напротив Конного, справа по течению, головасто выпятился и упал в низовье, разделяя на два рукава Ангару, красавец Марахтуй.
Отец взмахивает вёслами неторопливо, мелодично булькает, расходясь рябью, голубая вода. Протоку озарило высунувшееся из-за прибрежных гор огнеликое солнце. Прибавилось красоты и простора, а в моей душе тревожной радости.
Течение замедлилось. Смотрю неотрывно вперёд. Вдали, посреди протоки, неясный в сиянии яркого утреннего света, показался силуэт.
– Тять, вон, наверно, Прорва завиднелась! Отец обернулся:
– Она.
Наблюдаю, как силуэт постепенно обретает очертания прямоугольного строения, оно вырастает, поднимается ввысь.
Будь на телеге, немедля соскочил бы и помчался во весь дух посмотреть раньше отца на нэпмановское чудо… Уже и плотину видно, и слыхать, как, сердясь, бурлит в теле самой запруды стеснённая ею вода.
Лодка коснулась острова чуть выше плотины. Отец, вынимая из уключин вёсла, сказал:
– Слава богу, приплыли. Теперь бы смолоть побыстрее да получше, – перешагнул через борт лодки и отправился разыскивать мельника. Меня оставил сторожить.
Вот наказание! Сижу на корме и сержусь. Мог уже пробежать по плотине и посмотреть мельницу, а тут стой, как часовой на карауле. Почему так распорядился отец? Побоялся, что лодка отчалит от берега и чертыхнётся в адовый проран. Так мне всё равно не сладить, если её от берега отобьёт течением.
