Фрэнки Чионе понравилось общаться с Пейном и Джонсом. Он не знал, что в них вызывало его симпатию: хладнокровие, добродушная насмешливость или то, что они такие высокие. Фрэнки знал, что они какие-то особые. Они не только постоянно подчеркивали его значительность — что его друзья и коллеги делали крайне редко, — у него возникло ощущение, что он нравился американцам сам по себе, а не потому, что мог сделать что-то полезное.
После того как Пейн с Джонсом уехали из Милана, Фрэнки стал обдумывать, как продолжить сотрудничество с ними. В конце концов он пришел к выводу, что они оставили у него нечто такое, на что он мог опереться, включая фотографии места гибели вертолета и сведения из агентства по прокату автомобилей. Конечно, Фрэнки не знал, куда это может его завести, но сама мысль о том, что он сумеет им как-то помочь, вдохновляла.
«Франческо Чионе, частный детектив из Италии. Никакая загадка не кажется мне слишком большой, несмотря на то что я совсем маленький».
Смеясь про себя, Фрэнки понял, что удобнее всего начать с фотографий Орвието, так как Пейн с Джонсом ушли из его офиса, не успев их все увеличить и рассмотреть.
Прежде всего он решил взглянуть на ту фотографию, которую отсканировал Джонс. Фрэнки не торопясь изучил каждый сантиметр снимка, увеличив его и просмотрев под разным углом, прежде чем решил, что настало время перейти к другому. Удалив файл с компьютера, он пролистал остальные фотографии и остановился на двух последних.
На первый взгляд какой-то определенной причины такого выбора не было. Просто Фрэнки решил, что если Дональд Барнс был таким тучным, каким его описали Пейн с Джонсом, то у него должна была быть серьезная причина, чтобы пройти половину плато и сделать дополнительные фотографии разбившегося вертолета. А так как ничего особенного он не заметил, то решил увеличить фотографию.
Двигая мышкой, Фрэнки мог перемешать изображение в любом направлении, что позволило ему во всех подробностях рассмотреть отдельные участки места падения вертолета, которые Пейн с Джонсом так и не увидели.
На первом фрагменте фотографии он не отыскал ничего, кроме тени от дыма и солнечных лучей. На втором разглядел камень, частично покрытый зеленым мхом, а на третьем — обломок лопасти несущего винта, который Бойду удалось разбить с помощью ящика с инструментами. А вот четвертый фрагмент оказался самым сложным для идентификации. Настолько сложным, что его пришлось увеличить впятеро, затем с помощью специальной функции сделать пиксели изображения ярче, и только тогда Фрэнки начал кое-что понимать. После всех названных операций у него практически не осталось сомнений относительно того, что изображено на фотографии, так как увиденное было поистине чудовищно.
Под камнями и мусором у самого основания скалы было распростерто раздавленное тело итальянского солдата. Голова его была раздроблена первым ударом лавины, остальное довершило падение с высоты в четыреста футов. Конечности вывернуты, внутренности вывалились наружу. И вся земля под ним в крови.
— Mamma mia! — пробормотал Фрэнки. — Вот почему убили того толстяка! Совсем не потому, что он беседовал с моими друзьями. Он погиб, потому что сфотографировал этот труп!
И он, несомненно, был прав. Хотя увиденное Фрэнки было ничтожно по сравнению с тем, что ему предстояло вскоре обнаружить. Со сведениями, которые помогут Пейну с Джонсом объяснить все.
Тишина, воцарившаяся в комнате, напомнила Пейну время, проведенное в «Маньяках». Все уставились на него, ожидая самой важной, решающей информации. Первой не выдержала Мария:
— Ну скажите же нам, что вы имеете в виду? Мы умираем от любопытства!
Пейн усмехнулся:
— Вот вы сами употребили это слово — «умирать», — а оно имеет непосредственное отношение к моей гипотезе.
И тут все поняли, что он имеет в виду распятие. То самое главное распятие. Событие, с помощью которого Тиберий надеялся соблазнить народ. Только оно могло иметь то особое значение, о котором говорилось в свитке. В особенности если вспомнить росписи и барельефы катакомб.
По мнению Пейна, барельефы на арке вовсе не высмеивали смерть Христа. Напротив, они запечатлели особый, чрезвычайно важный момент в римской истории. Но сделать распятие Христа важным для римлян могло только одно — то, что оно, это распятие, не было настоящим. Оно должно было стать хитрой уловкой, особым маневром Тиберия, предназначенным для того, чтобы помочь властям империи подчинить себе новую религию и направить поток пожертвований в имперские кладовые.
«Ради блага Рима нам следует начать исполнять наш план немедленно, воспользовавшись назареем как инструментом, как нашим избранным еврейским мессией».
Бойд задумался над предположением Пейна.
— Почему вы так уверены, что Тиберий инсценировал распятие?
