— Я поняла.
— Тогда почему?
— Потому что я не могу.
— Значит, ты…
— Давай не будем говорить на эту тему, Эвальд.
— Я все понял. — Мне вдруг все разом стало безразлично: и пиво, и шашлык, и меч Энбри, и весь этот гребаный пикник. — Динамо в чистом виде. Ладно, заплакать не будем.
— Ты такой ребенок, Эвальд! — Домино коснулась моей руки. — Радуйся тому, что имеешь, и не думай о грустном. И я вовсе не хотела сказать, что ты мне не нужен. Просто ты меня совсем не знаешь.
— Мне кажется, я знал тебя всегда.
— Это только кажется. Давай пить пиво и слушать музыку. И думать только о хорошем…
Эту рожу я бы узнал из миллиона. Костян Позорный, собственной персоной.
Выследили-таки, сволочи.
Две недели я играл с кодлой Костяна в кошки-мышки. С того самого момента, как шкет из седьмого класса подвалил ко мне на перемене и сообщил с самым важным видом, что "Костян тебе привет передал". Это было объявление войны. За пару дней до этого я вмешался в Костяновы дела, вступившись за пятиклассника, у которого шпана в раздевалке требовала деньги. И Костян решил навести в своей епархии порядок. Эвальд Данилов из десятого "Б" был приговорен.
Две недели мне удавалось не встречаться с охотившейся на меня шпаной. Это было просто: я дожидался, когда из школы уходят учителя, и шел до остановки с ними. Задавал вопросы по предмету, старательно изображал интерес, и буквально спиной чувствовал, как шакалья стая следует за нами, стараясь не попадаться на глаза. Я замечал, как они выглядывают из подъездов домов вдоль дороги, как по двое, по трое прогуливаются вдоль улицы, делая вид, что я их совсем не интересую. А потом ко мне подошел Славян Бусыгин, наш главный школьный бандюган, и сказал с ухмылкой:
— Чо, правдушний, за учителкины юбки прячешься? Ну-ну, давай дальше, прячься. Скоро все девченки в школе узнают, какой ты мужик. Все равно тебе хана.
Сегодня в школе педсовет, и я решился. Дальше это продолжаться не может. Глупо, наверное, но или я убью в себе страх перед Костяном и его отморозками, или этот страх убьет меня. Хватит с меня потных ладоней, вздрагиваний от любого громкого звука, сердцебиения и поганых мыслей…
В рюкзаке у меня вместе с тетрадями и учебниками лежит силикатный кирпич. Не ахти оружие, но если моим рюкзаком как следует въехать по репе, мало не покажется.
Как-нибудь отобьюсь. А не отобьюсь, так хоть одного гада с собой на тот свет прихвачу. Уж на такую мелочь меня станет.
Они появились, едва я вошел во двор двухэтажной "сталинки" на другой стороне улицы. Трое вынырнули из-за гаражей, двое из первого подъезда. Видать, давно меня ждали, терпеливо. Сам Костян появился парой секунд спустя из-за угла дома.
— А, козел пришел! — прошепелявил он. Передние зубы он давно оставил на фронтах войны с подобными себе героическими личностями.
Кольцо вокруг меня сомкнулось. Теперь я стоял, окруженный со всех сторон дружками Костяна. Всех будто одна мама рожала — стриженные под ноль головы, пустые, будто выцветшие глаза, дешевые китайские куртки, треники-"адидаски", грязные ботинки-говнодавы, которыми так удобно пинать и топтать сбитую на землю жертву. Одну всем вместе, жестоко, насмерть.
— Ты у нас герой, да? — ухмыляясь, вопрошает Костян. — Чо молчишь, герой? Или западло поговорить?
— Почему? — отвечаю. — Можно и поговорить.
— Ну, говори.
— Я лучше тебя послушаю.
— Ты, пидор, на меня потянул, ты понял?
— Я не пидор, понял?
— Не, ты пидор, — Костян расплылся в дебильной улыбке. — Имя у тебя пидорское.
— У меня нормальное имя. Если есть, что сказать, говори. Мне идти надо.
— Короче, такое дело, пидор. На первый раз прощу, если пацанам штраф забашляешь. Сто рублей в неделю, пидорок. Расчет по пятницам, до конца учебного года. Добазарились?
— Не, не получится, — отвечаю в тон. — Много.
— На похороны родные и близкие больше потратятся, гыыы.
— Ты что, такой грозный? — отвечаю развязно, хотя внутри у меня все сковывает жуткий холод. — За меня есть, кому вступиться. После моей смерти долго по земле не погуляешь.
— Чо, ментов на нас натравишь?
— Не ментов. Но кое-какие связи есть.
— Короче, базар не получился, — Костян харкает и плюет мне прямо на ботинки. — Твое дело, пидор гнойный.
Я еще успеваю глянуть в глаза Костяна — пустые, мертвые, страшные глаза человекоподобной твари, рожденной на горе остальным, — и понимаю, что сейчас последует удар сзади.
Дальше — не помню. Полная отключка. Вернувшееся сознание имеет лицо нашего обэжиста Александра Федоровича Проценко.
— Живой? — Проценко помогает мне подняться с мокрого асфальта. — Голова как, не кружится? Не тошнит?
— Не, — отвечаю, подношу руку к лицу. Пальцы густо окрашиваются кровью. Губы онемели, левый глаз не видит. — Я голову руками закрывал.
— Молодец. Чуть-чуть я не успел.
— Вы что, шли за мной?
