— А ты как думал? Я ведь с этой гопотой мелкопузой давно воюю. Моя воля бы была, своими руками передушил бы. Доброе у нас государство, носится с пьянью, а они в благодарность по подъездам гадят, да таких вот Костянов рожают, тюрьмы да психушки работой обеспечивают… Крысы трусливые. Как меня увидели, сразу кто куда. Против молодца и сам овца. Нигде не болит?
— Проходит уже.
— Разукрасили они тебя, однако. Пойдем, тут водопровод есть, умоешься.
— Ничего, все нормально, — я пытаюсь улыбнуться, но разбитые губы не слушаются меня. — Главное, я не струсил.
— Это точно, — Проценко треплет меня за плечо. — Только не надо так вот на рожон лезть. Здоровье и жизнь дороже.
— Спасибо, Александр Федорович.
— Завтра напишем с тобой заявление, возьмутся за этих гавриков.
— Ничего я не буду писать. Сам разберусь.
— Это, конечно, хорошо, что ты сам хочешь разобраться. Но дело ведь не в благородстве, а в страхе. Эти… они же всю школу запугали. Будем и дальше их терпеть?
— Не буду я писать заявление, — повторяю я, поднимаю свою сумку и делаю несколько шагов вперед. Побитое тело ужасно болит, ноги дрожат, во рту медно от крови. В мою спину впивается тяжелый взгляд обэжиста.
— Ну, дело твое, — слышу его разочарованный голос. — Гляди, в другой раз никого рядом не окажется.
Я хочу ответить, но понимаю, что спорить бесполезно. Проценко прав, а я нет. Я действительно боюсь эту сволочь. Я не хочу, чтобы мама плакала из-за какого-то поганого Костяна.
Делаю шаг и чувствую, как двор, деревья, водопроводная колонка, к которой я направлялся — все расплывается, уходит в густой туман, и я начинаю валиться, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, в бесконечную спиральную трубу, и встревоженный окрик Проценко уже не может остановить этого падения. И тогда я сам начинаю испуганно кричать — а вдруг меня кто-нибудь услышит?
Хоть кто-нибудь…
Кошмар сгинул, но рожа надо мной осталась.
Нет, это не Костян, хоть похож. Все ублюдки похожи друг на друга. Морда реально отвратная. Лопоухая голова с сивой щетиной вместо волос, обвязанная грязной черной лентой, приплюснутый боксерский нос, маленькие бесцветные и злые глазки, окруженные темными кругами. Все лицо в резких лиловых морщинах, как у глубокого старика. Слюнявый красный рот полуоткрыт в улыбке так, что видны длинные желтоватые зубы. А потом ладонь в кожаной перчатке крепко зажимает мне рот.
— Лежать! — шипит красный рот, брызгая на меня слюной. — Прибью!
Нет, это все-таки кошмар. Обладатель уголовной рожи говорит со мной явно не по-русски, но я почему-то понимаю каждое слово. И еще — я начинаю задыхаться, потому что урод зажал мне не только рот, но и нос. А во второй руке у него огромный нож, и острие этого ножа раскачивается в сантиметре от моего правого глаза.
— Уууумммумуумммм!
— Лежать, раб!
Полог палатки за спиной урода откидывается, что-то сверкает в воздухе, и раздается глухой стук, будто кто-то ударил молотком по мозговой кости. Мне в лицо летят теплые, пахнущие медью брызги. Душащая меня рука теряет силу, урод утыкается мне носом в грудь, и я вижу огромную рану на его лысом затылке, из которой на меня толчками выплескивается темная кровь.
Все, на что меня хватает — это резко перевернуться набок и выблевать на спальный мешок вчерашние шашлыки. А потом я слышу тихий и сердитый голос Домино.
— Проклятье, еще бы чуть-чуть, и не успела!
— Кх-кх-пх-фуу! — Я пытаюсь встать на четвереньки и отползти подальше от вздрагивающего урода, забрызгавшего кровью всю палатку. — Это… это что за…
— Вставай, быстро! — Домино хватает меня за руку и помогает подняться.
В правой руке у нее клеймор Энбри. Именно им она зарубила гопаря, напавшего на меня. И хоть голова у меня пока совершенно не работает, я начинаю понимать, что это не сон. А если так…
— Надо уходить, — тихо и очень нехорошим тоном говорит Домино. Она очень бледная, и глаза у нее, и без того огромные, расширены и болезненно сверкают. — Они нашли меня. Плохо дело.
— Кто нашел? Зачем ты его… — я икнул, — убила?
— Он убил бы тебя. Энбри они уже прикончили.
— Что?! — Я помертвел. — Михалыча? Как, когда?
— Они выследили меня, Эвальд. Надо уходить быстрее.
— Погоди, погоди! Михалыч…
— Скорее же! — Домино так толкнула меня, что я буквально вывалился из палатки.
Господи, лучше бы я не просыпался! Прямо у входа в палатку распластался мужской труп, одетый во что-то темно-серое с кожаными вставками. Край палатки был в брызгах свежей крови. А у берега я увидел Энбри. Он лежал головой к воде, рядом с воткнутой в песок удочкой, раскинув руки, в нелепой бутафорской монашеской сутане, и над ним уже жужжали мухи. Вода у берега была красной, алые щупальца уползали вниз по течению.
— Их было двое, но это только дозор, — сказала Домино. — Остальные где-то рядом. Бежим, за мной!
Я был так потрясен, что ничего не расспрашивал — просто побежал за ней, вверх, по берегу, в сторону леса. Бежал, пока не запыхался, и ноги не начали подкашиваться. Домино, заметив, что я встал, побежала обратно.
— Ты что? — сердито крикнула она.
