Трудно их было держать связанными или вести за собой, таким образом, отобрав оружие, пришлось их обязать присягой, что на святого Мартина в Кракове предстанут перед судьями, и на рыцарское слово их должны были отпустить почти всех. Маршал Збигнев из Бжезия и краковский подкоморий Шафранец взяли с них слово.
Когда дошло до этого появления пленников, Анджей Брохоцкий также привёл кучку своих, а между иными и того графа Дингейма, который носил на щите его герб, человека молодого, но с избыточной уверенностью в себе и дикого. Этого, что даже в неволе с ним спорил и беспокойного был ума, а пан Анджей терпеть не мог, чтобы кто-нибудь нос перед ним задирал, хотел себе пан Брохоцкий сохранить.
– Наисветлейший пане! – сказал он. – Всеми невольниками пусть распоряжается ваше королевское величество, как воля и милость, но этого одного немчика я бы попросил для моей потехи.
– А что же с ним предпримешь?
– Не знаю, может мне зброичку будет чистить, но я должен парня научить смирению; притом, носит щит, такой как мой, должно быть между нами какое-то сродство.
Король посмотрел на парня и поманил рукой, после чего Брохоцкий его сам привёл отдельно. А имел он с ним немалые проблемы, так как немец рыцарского слова дать ему не хотел. Разговаривали они друг с другом ломаным языком, ибо Дингейм по-польски, долго сидя у крестоносцев, где бывал разный люд, что-то лизнул, а пан Анджей вроде знал немецкий. Таким образом, они столько понимали, что когда один другого обругивал, могли друг на друга сердиться.
– Как меня взяли, – говорил Дингейм, – так держите; чтобы я дал вам слово, этого не дождёшься. Когда смогу, убегу.
– А я, когда догоню, убью.
– Это разумеется, – говорил Дингейм.
– Связать тебя прикажу.
– Ежели у вас, в вашем рыцарстве, годится связывать опоясанного, делай, что хочешь.
И так целые дни они друг с другом проводили, но у Брохоцкому, когда было в чём упрекнуть, даже чёрные глаза светились.
Он сказал себе, что не отпустит его, пока не покорится.
Было у него, поэтому, в шатре и отряде два ненужных рта, потому что ксендза Яна он задержал при себе и пленника. Ближе к вечеру того дня, когда ксендз Ян вернулся с похорон в Тимбарге, а Брохоцкий отдыхал под шатром, начался разговор о беглом юноше, на самом деле о несчастной Офке, к которому Дингейм сначала не очень прислушивался. Лишь когда пару раз и фамилию Носковой и имя Офки вспомнили, насторожил уши.
Совсем не расспрашивал в разговоре никого этот пленник и молчал, как пень, пожалуй, Брохоцкий насильно слова из его уст вырывал, в этот раз, однако, о Носковой он сам спросил ксендза.
– Знаете ли вы её? – спросил старик.
– Очень хорошо, потому что я в Торуни при Сайне долгое время воевал и при его предшественнике, следовательно, нет каменицы и угла, которые мне были бы неизвестны.
Ксендз Ян ему что-то на это коротко сказал, когда тут же тот начал спрашивать об Офке, что бы с ней случилось, и что это было за неразумное её приключение, о котором он услышал.
– Смотрите-ка, – сказал пан Анджей, – девушка ему приглянулась, непромах.
Поняв это, Дингейм помрачнел и замолк. Однако через минуту ксендз Ян заговорил снова, рассказав ему вкратце приключение этой одержимой и какую беду от неё имел.
Дингейм сильно задумался.
– И не знаете, что с ней сталось? – спросил он.
– Во время самой битвы, вероятно, выскользнула и пропала.
Дингейм вскочил с пенька, на котором сидел у двери, сильно взволнованный.
– В той неразберихе, – сказал он по-немецки ксендзу Яну, – легко могло случиться, что её где-нибудь какая челядь убила.
Он заломил руки.
Брохоцкий на него посмотрел, ничего не говоря.
– Я хорошо знал Офку, – говорил Дингейм, – она всегда была дивно самовольной и смелой, чем это подобает женщине; не было в Торуни ни среди мещанок, ни среди дворянок такой красивой и благоразумной девушки… настоящий цветок. Ежели, упаси Бог, она убита, хотя бы христианские похороны положены.
– А где же и кто её будет искать? – изрёк Брохоцкий.
– Я бы пошёл, – отозвался пленник.
– Да, – прервал пан Анджей, – чтобы больше назад не вернулся! Из этого ничего не выйдет, слова мне дать не хочешь, поэтому тебя пешим не отпущу.
– На этот раз я даю рыцарское слово, что вернусь.
– А, это его припекло! – сказал Брохоцкий. – А, ну лучше бы я тебя сопровождал, поедем вместе; ксендз будет тем временем молиться.
Дингейм сам пошёл, чтобы подали коня, первый раз оказывая старшему услугу; привели, таким образом, пару свежих верховых лошадей и, сев на них, они поехали на побоище.
Король как раз повторно с князем Витольдом его объезжал, а Болеминский его вёл. Но уже мало что можно было увидеть, кроме места и каменных ядер, которые кое-где лежали, глубоко зарывшись в землю, так как из тел значительная часть была убрана, а другие, приведённые люди, складывая в большие кучи, как раз присыпали землёй, чтобы выставленные на жаре, они не зародили мора и болезней.
И эта ровная поверхность впереди покрывалась многочисленными кучками, возвышавшимися вдоль как стояло войско, на которых, едва ушли люди, сели вороны, чуя там добычу, которую у них отобрали.
