Стараясь не думать о вчерашнем, Настя достала томик Достоевского и уткнулась в строчки. Но и сосредоточиться на чтении тоже не получилось. Убрав в дорожную сумку книжку, Настя уставилась в окно. Вдоль дороги вереницей мелькали покосившиеся телеграфные столбы, за ними кустилась зелёная стена, деревья и кусты местами уже успели подёрнуться лёгкой желтизной, обещая раннюю осень и позднюю весну. Под мерный стук колёс Настя смотрела в окно, но вскоре ей это надоело и Настя стала изучать пассажиров.
В самом конце вагона ехали трое хмурого вида мужчин и парень в полосатой фуфайке. Эти притащили с собой несколько банок пива и пол-литра «Столичной», и тут же началась пирушка. Мужики попивали пивко, икали и со знанием дела смаковали костистую пожелтевшую тарань. Проводница, толстая тётка в синем форменном кителе, лишь косо посмотрела на пьющих, махнула рукой и скрылась в своём купе. Мужики то и дело ходили в тамбуре курить, матерились, но делали это негромко – вполголоса.
По соседству с любителями пива ехала семейная пара немолодого возраста и двое молоденьких солдат. Мужчина и женщина поначалу косо поглядывали на пьющих соседей, но увидев, что те не буйные, осмелели, тут же достали из принесённых запасов хлеб, сало, яйца и малосольные огурцы. Не скупясь, мужчина и женщина угощали солдатиков, расспрашивали о службе. Солдатики с удовольствием принимали угощение, хотя время от времени всё же поглядывали на банки с пивом и смачную тарань.
На одной площадке с Настей ехали средних лет плюгавенький мужик и худосочная баба с грудным ребёнком на руках. Эта одной рукой удерживала ребёнка, а другой щёлкала тыквенные семечки, сплёвывая шелуху в бумажный кулёк. Мужик, явно деревенского вида, поначалу робко оглядывался, потом раздухарился.
Настин сосед, в отличие от прочих, разговаривал на весь вагон. Начал он с того, что рассказал о последней кормилице – гнедой колхозной кобыле, которая намедни захворала и вскорости издохла. «Теперь, – горевал мужик, – снова придётся пахать на коровах, как в войну пахали». Когда женщина попросила соседа говорить потише, тот понимающе кивнул, на время утих, но вскоре забывался и снова начинал кричать.
После смерти колхозной кобылы речь пошла о сынке громкоголосого мужика Тимохе, который три годка прослужил в миномётной роте и вернулся в сорок четвёртом без правой ноги.
– До войны Тимоха, – продолжал тараторить мужик, – работал на току́. Тепереча вот – пособие получает! Однако без дела не сидит. Нет!.. Шьёт, сети рыбацкие плетёт. А ещё намастырился, понимаешь ли, корзины плести! А уж на гармошке горазд…
– Нам сюда ещё только гармошки не хватает, – пробурчала женщина, укрывая в очередной раз спящего младенца платком. – Ты чего ж горластый такой? Контуженный что ли?
Мужик не ответил, будто и не услышал ничего, снова заговорил:
– А Люська-то наша… – это сноха! Да!.. Знаешь, какой кулеш варит, ого-го! А уж голосище у Люськи…
– У вас, я вижу, вся семейка – голосистая, – обречённо вставила женщина.
– Как достанет Тимоха мой гармонию свою, Люська враз частушки петь начинает! Но ты не подумай, не матерные, нет!..
– А дитё-то у твоего сынка имеется? – крикнула женщина в самое ухо мужику.
– Ась!!! Чего говоришь? Дитё? У Тимохи моего? А как же! Имеется дитё! И не одно. Троих они ещё до войны народили, один захворал и помер, а уж после войны ещё одного заделали. Люська с пузом уж третий месяц ходит, – с гордым видом доложил мужик.
Женщина хмыкнула:
– Вот дела! Без ноги, а троих наклепал! Куда столько? Тут одного-то не знаешь куда деть.
Услышав подобное, Настя не удержалась:
– Что же вы такое говорите, женщина? – выкрикнула Настя так громко, что даже контуженный сосед вздрогнул. – Дети – это же цветы жизни! А вы: не знаешь куда девать! У вас вон малыш растёт, так радоваться нужно, а вы…
Женщина, удивившись, сперва насупилась, а потом распалилась не на шутку:
– А ты вообще чего в разговор лезешь? Цветы жизни, понимаешь! Мужику детей наклепать – дело нехитрое. А кто тех детей растить, кормить да воспитывать станет, если батя калека? А ещё того хуже, когда нет его – отца в смысле!
Настя смутилась, виновато спросила:
– У вас, наверное, муж погиб?
Женщина поморщилась, вытерла рот и убрала кулёк с семечками.
– Вот ещё. Не погиб у меня муж… – женщина замялась. – Не было у меня мужа! Никогда не было. Был вот жених, да весь вышел. В сорок первом забрали, и через месяц уже похоронку принесли. Всю войну одна да одна. В сорок втором, когда немцы пришли, начал меня один обхаживать, ну, думаю, наконец-то свезло, а он, гад, с фрицами связался. В полицаи подался, – женщина с опаской огляделась. – Не хотела я с таким быть, но сама понимаешь, что тогда творилось. Обрюхатил меня этот гад, силком взял, можно сказать, а потом его партизаны кокнули. Когда узнала, что беременна, вытравила ублюдка. И не смотри на меня так! К повитухе пошла и избавилась от дитя, благо срок небольшой был. Потом, когда кончилась война, думала, всё образуется, найду я свою судьбу, а не вышло вот. В деревнях ведь один мужик на дюжину остался, да и эти кто калека, кто пьянь.
