— А сейчас сядь со мной, отобедай, вместе со своим другом и расскажи о своём отце.
— Батюшка умер, отче — печально сказал Элезар, а затем присоединился к трапезе и поведал о последнем времени земной жизни отца.
После трапезы обоих проводили в церковному казначею, который отсчитал им две с половиной тысячи пфеннингов и составил закладную на имущество Элезара. Пятьсот из полученных тут же были записаны Элезаром в качестве пожертвования епископству, поэтому на руки они получили запрошенные изначально две тысячи. Процентов Святая Церковь за бескорыстную помощь ближнему не брала, но никто не запрещал ей получить пожертвование от благодарного прихожанина. Забавно, что даже самых ярых адептов аскетизма и установления строгих монастырских порядков эта совершенно обыденная практика совершенно не волновала.
Полученные деньги помогли прикупить кое-что для согласившихся пуститься с ними совместно в путь спутников. Но основные покупки решили оставить до Парижа, где торг и выбор был богаче, а цены благодаря этому ниже. Особенно на оружие, которое в землях франков делалось не в пример больше, чем у саксонцев.
Вечер же они с удовольствием провели в своей компании и с новым знакомым в остроумных пикировках и духовных беседах, попивая крепкое рейнское вино и восхваляя друг друга в здравницах.
Выехав на утро, путники с удивительным спокойствием за неделю добрались до Реймса, резиденции архиепископа, когда-то столицы королевства Франков и места коронации королей. Александр очень хотел посмотреть на старинный в его времени, а сейчас, должно быть, совершенно новый Рейнский собор, но несмотря на то, что в городе были и соборы, и множество величественных церквей, ничего похожего на то, что он несколько раз видел по телевизору и в интернете он не нашёл. Город встретил их какой-то тишиной и малолюдностью. Вскоре стали понятны и её причины. По всей видимости, почти все местные жители, а может многие с окрестных селений, собрались послушать проповедь какого-то нищего, окружённого толпой.
Даже стоя достаточно далеко, друзья слышали его мощный голос и вскоре поняли, что говорит он очень знакомые им слова. Проповедник несомненно вещал и призывал к походу на Иерусалим.
— Это он — прошептал с каким-то благоговением и торжеством Аглаек.
— Кто? — спросил Элезар.
— О, друзья мои. Это сам Святой Пётр!
— О, друг мой Аглаек, как же я рад, что ты всё же вернулся в благословенный Богом Реймс! — воскликнул Пётр, опасно взмахнув бокалом вина, и принялся расспрашивать проповедника о его приключениях.
Все путешественники, не исключая русов, сидели за длинным столом в большом зале приёмов резиденции архиепископа Реймса. Кроме того здесь находилось больше двух десятков рыцарей, в основном фламандцев и лотарингцев, но также и из иных графств и герцогств Франции и Германии. Самого хозяина дворца, построенного на основе уже почти не узнаваемой виллы какого-то знатного римлянина, в пиршественном зале не было. Архиепископ уехал по делам. Однако его почётный гость, странствующий проповедник Пётр, встреча с которым так поразила и обрадовала Аглаека накануне, распоряжался здесь как хозяин. И из его поведения следовало, что чувствует он себя в этой роли превосходно. Тон, с которым он отдавал распоряжения слугам не допускал ни возражений, ни сомнений в праве их отдавать. Но этого человека нельзя было назвать заносчивым или тем более грубым. Он был приветлив и ласков с любым служкой. Улыбка его была не заискивающей и не отталкивающей, а искренней и доброй. Когда Аглаек представил ему после проповеди на площади своих спутников, то Пётр заговорил с ними не просто как старый знакомый, а как добрый дядюшка. Улыбаясь в свою очень густую, но аккуратно стриженую и недлинную бороду, он предложил им отведать пищу в гостеприимном доме местного владыки, на что они с благодарностью согласились. При этом его не смутил даже непрезентабельный внешний вид славян. Впрочем, и сам он был одет весьма скромно и походил внешне на простого монаха. Да собственно, именно монахом он и был.