— Можно подумать, что у вас есть опыт подобных манипуляций с сознанием. Или и у вас на душе камушек в виде нескольких десятков заказных убийств? И вы сами сумели отпустить себе грехи и стать аки горлица белая?
— У меня такого опыта нет. Может, потому что жизнь никогда не ставила меня в такие условия, в какие попал ты. Но на этом звездолёте таких людей наберётся достаточно. Поговори с ними. Они смогли и ты сможешь.
Он какое-то время смотрел на меня исподлобья.
— Скажите честно, командир, чего вы от меня хотите?
— Честно? Я хочу вернуть тебя домой, к маме.
— Зачем? — дрогнувшим голосом спросил он.
— У меня трое сыновей, — проговорила я. — И мне страшно подумать, что с кем-нибудь из них могут сделать то, что сделали с тобой.
— А вы думаете, она будет счастлива получить обратно сына… таким?
— Любым. Лишь бы живым. Поверь мне.
— Это невозможно, — тихо прошептал он, опустив взгляд на крепко сжатые руки. — Уже нет. Ради моей мамы, ради меня, обещайте мне, что она не узнает, что я вернулся.
— От меня не узнает, обещаю, — ответила я.
Он поднялся и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он обернулся.
— Поймите, Дарья Ивановна. Нельзя спасти всех.
— Может, я это и понимаю, Кирилл. Но пытаться буду всегда. Так уж я устроена. Именно поэтому я и служу в поисково-спасательном флоте.
Он вышел, а я повернулась к экрану. На нём появились два белых конверта. Из одного на меня задумчиво и мудро смотрела горилла, а из другого печально взирал молодой гепард.
Оршанин вышел из командирского отсека и направился на жилой уровень. Ему хотелось побыть одному. Он уже успел заметить, что в это время там всегда бывает тихо и пусто. Он поднялся в марокканский салон и присел на широкий диван. На столике рядом стояла керамическая, расписанная вручную ваза с синим рисунком, в которой поблескивали капельками воды свежие фрукты. Рядом дымилась изящная бронзовая курильница, распространяя вокруг нежный аромат корицы и апельсиновой цедры. Этот запах напомнил ему давнее Рождество, когда он получил в подарок маленького пушистого котенка, которого выпрашивал у родителей целый год. Он закрыл глаза, почувствовав тянущую боль в сердце и слёзы на глазах.
«Становишься сентиментальным, дружок, — подумал он, — как будешь жить, когда этот отпуск закончится?» Он попытался отогнать от себя маленький пушистый призрак рыжего Барсика. Но тот не желал сдаваться. Он урчал и тёрся мордочкой о локоть.
Оршанин вздрогнул, испугавшись реальности этого бреда, и открыл глаза. Урчание не смолкло. Рядом на подушках стоял роскошный голубоглазый кот и тёрся шоколадной пушистой мордочкой о его руку.
— Ты, лохматый, — усмехнулся Оршанин, и кот тут же деловито забрался к нему на колени и улёгся поудобнее.
Кирилл откинулся на мягкую спинку, почёсывая кота. Думать не хотелось. Он уже знал, что броня, которая сковывала его душу столько лет, раскололась и пошла множеством трещин. Душа встрепенулась, ожила и теперь торопливо и жадно впитывает всё, что его окружает, чего он был лишён столько времени. И отчаянно просит, молит остаться здесь. Но мозг тоже словно скинул оцепенение и теперь ясно осознал ту ситуацию, в которой он оказался. Возврата назад нет. Может, это прощальный подарок судьбы перед концом. Так и нужно к этому относиться. Потом будет легче принять то, что рано или поздно случится. А то, что случится, было ясно всегда.
Из лифта появился Вербицкий. Он шёл к себе в каюту, но неожиданно свернул и, подойдя, присел рядом на корточки. Почесав кота по макушке, он взглянул на Оршанина.
— Кофе хочешь?
— Да, — кивнул тот.
— Пошли ко мне в каюту. А Киса хочет кофе?
Киса фыркнул, спрыгнул на пол и с гордым видом пошёл прочь, презрительно дёрнув задней лапой.
— Баловень, — пробормотал Антон.
— Сын полка?
— Не совсем. Его усыновил старпом, а нянчимся все мы в меру сил. Впрочем, он честно выполняет свой долг судового кота.
— Ловит мышей?
— Создает уют и врачует души, — уточнил Вербицкий и поднялся.
Они прошли в каюту, и Кирилл, в который раз, поразился её величине и далеко не дежурному интерьеру. Стены здесь были светло-бежевого цвета, мебель из светлого дерева, обитая мягкой кожей цвета кофе с молоком, тиснёной золотым узором из виноградных листьев. Подойдя к небольшому камину из золотистого камня, он обернулся.
Вербицкий устало расстегнул форменную куртку и скомандовал: «Кофе». С небольшого столика раздался мелодичный звон, а затем — бульканье.
— Ты не боишься оставаться со мной наедине? — поинтересовался Оршанин.
— Я слишком мало тебя знаю, чтоб бояться, — пробормотал Антон.
— Так мог ответить только землянин.
— Я и есть землянин. Сахар?
— Да.
Антон подал ему чашку из кремового фарфора. Оршанин с наслаждением вдохнул аромат и только после этого заметил на чашке терракотовый узор, такой же, как на куртке радиста.
Вербицкий тем временем присел на низкий диван и откинул голову.
— Устал? — спросил Оршанин.
— Я не создан для такой работы. Никогда так не выматывался.
— Так возьми выходной, если тебе так тяжело.
