Он заходит в зал, на ходу снимая пуховик. Я вижу, что он в домашней одежде – спортивных штанах и футболке с мультяшным принтом. Я никогда его не видела таким – простым и забавным. Лоск, снятый, точно вторая кожа, не сделал его беззащитнее, наоборот, даже мужественней, более настоящим. Я, глядя на него, на секунду забываю о том, сколько потрясения пережила за последние полчаса.
Ванька поворачивается ко мне:
– Что случилось-то?
Я сбивчиво рассказываю ему о том, что кто-то швырял в окно кухни снег, и как я увидела горящее платье, и, решив, что внутри него кто-то есть, выбежала на улицу, и что увидела… кого-то. Силуэт. И что этот кто-то вдруг ринулся на меня, но я успела убежать домой, а потом позвонила ему.
Почему-то я не решаюсь рассказать, что этот силуэт был так похож на Аринку. Я боюсь, что Ванька посчитает меня сумасшедшей.
– Ясно. Сначала крыса на кресте, потом платье. Кто-то решил поиграть в тупые игры. Я узнаю кто и разобью ему голову за такие шутки. Одевайся, мы поедем ко мне. Я тебя тут не оставлю. Сможешь объяснить матери? Скажи, что ночуешь у подруги.
В первые секунды после этого решительного предложения я впадаю в легкую панику, но вскоре понимаю, что я и сама этого хочу – убраться и из этого дома, и из этого двора, в темных закутках которого, возможно, затаилась распухшая фигура в розовом пуховике и поджидает меня, пряча в воротнике клоунскую улыбку. Ванькина квартира наверняка огромная, обставленная новой мебелью и техникой, с запахом свежемолотого кофе и орхидей – совсем как в моей прошлой жизни.
Я киваю и звоню матери. Говорю, что во дворе кто-то устроил пожар, что в наше окно кидались снегом и мне страшно ночевать одной. Я говорю, что пойду ночевать к Ритке, моей подруге, с которой собираюсь встречать Новый год. Мать недовольно сопит, но ей нечего возразить. Она спрашивает, заеду ли я домой перед Новым годом. Я отвечаю, что, конечно, заеду и, может, даже съезжу с ней к тетке перед тем, как отправиться на вечеринку. Я готова пообещать все что угодно, лишь бы быстрее закончить разговор и убраться уже отсюда.
Ванька стоит у окна в кухне, пока я переодеваюсь за шкафом. Я даже догадываюсь сунуть в маленький дорожный саквояж чистую пижаму, натягиваю джинсы, кофту, кидаю в сумку все, что попадает под руку и может пригодиться – расческу, дезодорант, даже пилку для ногтей, иду в ванную и сгребаю там с полки еще пару тюбиков с какими-то кремами, прихватываю зубную щетку.
– Все, я готова.
На улице я стараюсь не смотреть на пепельный покров под качелями и то, что осталось от платья. Быстро шныряю в машину. Ванька, сев на свое место, на секунду прижимает меня к себе и шепчет:
– Все хорошо будет.
Я хочу ему верить.
Мы выезжаем из двора, едем по Революционной в сторону улицы Ленина. Район, который местные называют Пролетаркой, притворяется, что спит. Но если присмотреться, то в каждом темном закоулке и в глубине дворов можно увидеть копошащиеся фигуры. Мне всякий раз кажется, что то на одном, то на другом углу мелькает розовый пуховик или светлые длинные пряди.
Мы выезжаем на улицу Ленина – она более широкая и оживленная, светящаяся витринами кафешек и маркетов. Одно темное пятно – огромная пятиэтажная общага. Нашего вуза, кстати. Мне это двукрылое здание кажется большим и опасным монстром. Мы пролетаем мимо в сторону Свечки и Кричащей Башни. Там, на кольце, Ванька повернет направо – в сторону новостроек, своего микрорайона, который носит романтичное название «Лазурный».
Общага останется стоять, погруженная во мрак. То на одном этаже, то на другом будут вспыхивать и гаснуть желтые окошки комнат.
В полночь в коридорах гаснет свет и закрывается решетка, отделяющая одно крыло от другого. Коридоры станут прибежищем злой декабрьской ночи. Женский туалет на третьем этаже, негласно назначенный курилкой, не пуст. Там полумрак, горит только одна лампочка из пяти, но так даже лучше, загадочней, ведь перекуры для девушек – всегда таинство, носящее сакральный характер. Перекурами отмечают перемирия, отмеряют бессонные часы до экзамена, словно таблетками успокоительного, притупляют чувство страха или вины. Сейчас здесь курит девушка, приоткрыв створку окна и выпуская дым в морозную улицу. Худенькая и невысокая, она больше напоминает школьницу, чем студентку. Прямые черные волосы, ровно разделенные пробором, падают по обе стороны лица, скрывая острые плечи. У девушки красивые глаза, большие – даже слишком, отчего остальные черты лица кажутся непропорциональными: тонкие губы и маленький нос, точно пуговка. Широкие скулы выдают примесь башкирской крови. Несмотря на явное несовершенство, девушка красива – может, из-за своей трогательной серьезности.
На этаже становится шумно, кто-то громко переговаривается, удивляясь, возмущаясь и хихикая. Курящее одиночество нарушают.
– Цуркан! Чего не спишь? Слушай, прикинь, у Лидки Пончик сбежал!
В туалет заходит еще одна общежительница.
