– Идем, садись-ка в машину. – Он берет меня под руку, и я покорно иду.
– Ты видел? Это же крыса висит? Настоящая?
Он кивает и продолжает тащить меня к машине.
– Что мы будем делать? Может, Дашке позвонить?
– Не надо, зачем их расстраивать! Все, садись и не выходи, поняла? Смотри вон в другую сторону.
Но я все равно наблюдаю за ним сквозь стекло с водительской стороны. Он возвращается к Аринкиной могиле, на ходу надевая перчатки. Обходит ограду, подходя как можно ближе к болтающейся на веревке крысе, я морщусь, как от противного лекарства, которое надо проглотить, но все равно смотрю. Ванька возится недолго, и я лишь на миг успеваю заметить метнувшийся в воздухе комок-трупик. Ванька тут же отворачивается и идет вглубь переулка – до первого мусорного бака. Я уже не могу ничего различить.
Мы уезжаем в молчании. Тихо играет его любимый британский рок, и я даже знаю название группы – уже начала различать. Это Placebo, Every me and every you. Мне нравится эта песня, и мне жаль, что теперь она будет ассоциироваться с этой ужасной поездкой на кладбище.
– Спасибо, – шепчу я. – Извини, что тебе пришлось это сделать.
Он, не отрывая взгляда от дороги, проводит рукой по моему плечу.
– Ты что, все в порядке. Я рад, что это увидели мы, а не ее родители. Кто мог это сделать?
– Понятия не имею. Сама бы хотела знать.
Слишком много народу перечислять придется.
– Аринка была, конечно, непростой девчонкой, – продолжает рассуждать Ваня, и я с интересом навостряю уши. Всегда хотела знать, что он о ней думает.
– Слишком шустрая. Наверное, многие ей завидовали, да?
– Это точно.
– Да и парни, которых она отшивала направо и налево, злились сто процентов. У вас не было с этим проблем?
Еще один человек, считающий, что проблемы Аринки – это мои проблемы и что враги Аринки – это мои враги.
– Ты имеешь в виду, не получала ли она каких-то угроз? Не знаю, если честно, мне она ничего не говорила. Но все может быть. Врагов и завистников у нее и правда было много.
– Но ты не знаешь о каких-то конкретных проблемах? Накануне ее смерти? Ее не шантажировали?
– Ты что-то знаешь? – бухаю я, поворачиваясь к нему всем корпусом. Слишком уж много конкретики в вопросах.
Он бросает на меня тревожный взгляд, будто на что-то решаясь. Боги, только не надо рассказа, что ты тоже встречался с ней в тот злополучный день.
– Она заняла у меня денег. Просила никому не говорить. Даже Максу.
«Вот сучка», – думаю я и едва сдерживаю улыбку облегчения. Видимо, это объясняет присутствие Ваньки в Аринкином списке, схороненном под черной обложкой блокнота. Эта навязчивая идея добыть как можно больше денег, конечно, немного настораживает. Может, она решила уехать раньше, не заканчивая учебу? Но она обязательно поделилась бы своим решением со мной.
– Когда? И сколько?
– Да буквально за неделю до смерти. Двадцатку.
– Сказала, зачем ей?
– Сказала, что не может объяснить, но срочно надо, и никто не должен знать. Извини, что не сказал раньше. Честно, я думал, ты в курсе. Вы ж в десны лобызались.
Выражение мерзкое, но довольно точное.
– Я не знаю, для чего ей нужны были деньги. Мне жаль, что так получилось. Надеюсь, у тебя не будет из-за этого проблем?
Я думаю о том, что, собственно, все Аринкины бабосики, неправедно собранные, лежат сейчас у меня под диваном, и я могу вернуть Ваньке его деньги. Можно придумать какую-нибудь невероятную историю, что Аринка завещала мне свои сбережения. В общем-то, так и было.
Ванька смеется.
– Да ерунда, конечно нет. Забудь об этом.
Он снова проводит рукой по моему плечу.
– Ты как, успокоилась немного?
Воспоминания о дохлой крысе заставляют содрогнуться, но я намеренно гоню их из головы.
– Родители еще ночью улетели на горнолыжку. Их не будет больше недели, – осторожно начинает Ваня, не решаясь взглянуть на меня. – Может, хочешь побыть – ну или даже пожить – у меня?
Я прячу улыбку.
– Насть, без всяких. Будешь спать в моей комнате, а я – в родительской. Просто ты вечно одна дома, представляю, как ты сидишь и грустишь – так жалко тебя становится. Серьезно. Могу, как настоящий джентльмен, поговорить с твоей мамой и заверить, что все будет в рамках приличия.
– Ну-у, какой смысл тогда ехать, – смеюсь я. Он пронзает меня взглядом, синим, как острие ледяного меча, и я чувствую, как в груди разливается жар. – Я пошутила.
– Не надо так шутить.
– Я подумаю, ладно? – Теперь уже я успокаивающе провожу рукой по его плечу. Под мягкой тканью свитера оно кажется высеченным из камня.
Вечер я провожу за приготовлением ужина и заготовок для завтрашней ночи. Мать спит перед ночной сменой, я закрываюсь на кухне, включаю радио и слушаю новогодние песни, отваривая макароны для ужина и овощи для завтрашних салатов. В первой половине дня мы с Риткой уже должны быть у Ваньки, и я не успею помочь матери, так что сделаю сегодня что смогу.
