— Вы там повиднее держитесь, Александр Николаевич, — сказал он, когда вышли из дома. — Нынче господа щеголяют во фраках, ведут себя гордо, дак вы перед ними не очень-то скромничайте, характер-то свой мягкий не выказывайте, спуску не давайте.
— Ладно, Петр, буду помнить твои заветы, — усмехнулся Радищев и похлопал камердинера по плечу. — До свидания.
— Палку-то, палку-то, — сказал Петр, остановив барина и протянув ему черную полированную трость с костяным набалдашником.
С тростью обычно ходят медленно, но Радищев, перехватив свою черную палку посередине и так неся ее в левой руке, шел быстро, почти бежал. Ему не терпелось увидеть людей, с которыми предстояло работать, и присмотреться к делам комиссии. Только на Петровской площади он резко замедлил шаг, но не потому, что здесь ехала в каретах, степенно шла чиновная знать, а потому, что он увидел поодаль каменное трехэтажное здание Сената, высшего государственного учреждения, и на него пахнуло далеким прошлым, отчего больно заныло сердце. Радищев вспомнил, как он и его друзья, Кутузов и Рубановский, только что вернувшись из Лейпцига, входили в это здание, полные надежд, жаждущие деятельности, но до страха робеющие перед императорским ареопагом, перед его суровыми сановниками. Он и сейчас испытывал почти те же чувства, с какими подходил к Сенату тридцать лет назад. Но тогда они шли трое, робели, но прикидывались решительными, смелыми и тем самым подхлестывали друг друга, подогревали. А теперь ему предстояло войти в Сенат одному. И он замедлял шаг и злился на себя. Это в тебе уж не робость неискушенного человека, а трусость раба. Десять лет, со дня ареста, унижали тебя, топтали, и ты четвертый месяц живешь в столице, но никак не можешь отойти и выпрямиться.
Здание Сената приближалось. Радищев двигался еще медленнее, но теперь делал вид, что просто гуляет. Дожил до седых волос и вдруг прибегнул к притворству, думал он. Что это за щеголи стоят у подъезда?
Здание Сената имело два подъезда с колоннами. Один выходил к Неве, другой — на Петровскую площадь, и у сего-то и стояли щеголи. Один из них, высокий, поджарый, был в черном фраке, другой, толстенький, — в темно-коричневом, английском, оба в круглых высоких шляпах. Надобно у них спросить, в каком крыле помещается комиссия, решил Радищев и, ускорив шаг, подошел к ним.
— Господа, не скажете, где помещается Комиссия по составлению законов? — спросил он. Щеголь в черном фраке, стоявший лицом к подъезду, круто обернулся. И вытаращил глаза.
— Господи, Александр Николаевич! — вскричал он.
— Иван Данилович, вы ли? — удивился Радищев. — Вас трудно узнать. Петербургский щеголь. Где же председатель Пермской гражданской палаты?
— Съел его генерал-губернатор. Да дайте же вас обнять, несчастный скиталец.
Они обнялись.
Так неожиданно Радищев встретил друга. Они были хорошо знакомы еще в то время, когда лейпцигский воспитанник рылся в сенатских залежах бумаг и составлял по разным делам экстракты, а молоденький Иван Прянишников был переводчиком герольдии в том же Правительствующем сенате. Потом, через двадцать лет, бывший протоколист, следуя в Илимск, остановился в Перми и провел неделю в доме бывшего переводчика, ставшего председателем губернской гражданской палаты. На обратном пути ссыльный задержался в гостеприимном доме пермяка на целых десять дней.
— Познакомьтесь, господин Ильинский, — обратился Прянишников к толстенькому щеголю. — Это наш новый член комиссии, небезызвестный писатель и мученик.
— Александр Радищев?! — поразился Ильинский. — Лестно познакомиться.
— А господин Ильинский служил еще в старой комиссии, — сказал Прянишников. — При покойном императоре. Служил весьма ревностно, представил основательный проект.
— Который тоже приказал долго жить, — добавил с горькой усмешкой Ильинский. — Скончался вместе с Павлом Петровичем.
— Что ж, Александр Николаевич, пройдемтесь по набережной, поговорим. Жарко, а от Невы приятно веет прохладой. — Прянишников повернулся к Ильинскому: — Вы позволите нам немного погулять?
— Погуляйте, погуляйте. Граф сегодня в каком-то праздничном настроении. Благодушен, проверять отсутствующих не будет. — Ильинский слегка поклонился Радищеву и быстро взбежал на крыльцо.
— Толстоват, а проворен, — сказал Радищев.
— Проворен, — подтвердил Прянишников. Он взял друга за локоть и повел на набережную. — Проворен, весьма проворен. Вы, надеюсь, поняли, отчего я попросил у него позволения. Он добивается старшинства среди членов комиссии, хотя все мы равны, кроме графа Завадовского.
— Позвольте, позвольте, Иван Данилович. Я же сейчас лишь узнал, что вы в комиссии. Каким образом сие все совершилось? Значит, доконал-таки вас генерал-губернатор? Вы покинули Пермь?
