— Хорошо, занесите в журнал сие посещение. И отныне вы на службе, коллежский советник. Вот статский советник поможет вам ознакомиться с делами.
— Помогу, помогу, ваше сиятельство, — сказал Прянишников.
Завадовский выдвинул ящик стола и, вынув какие-то бумаги, стал перебирать их и просматривать. Радищев пристально всмотрелся в его крупное породистое лицо с чуть заметным удвоением подбородка и заметил, что граф за одиннадцать лет почти нисколько не постарел, хотя ему перевалило за шестьдесят. Носит тот же дымчатый парик с одним завитком над ушами. Был год или два фаворитом императрицы и хочет, видимо, до конца остаться верным ее временам. И мундир тех же лет, и жабо, и этот желтый камзол.
— Вот, если угодно, — сказал граф, — любопытный пунктик из одного проекта. — Он хотел прочесть сей пунктик, но, глянув на стенные часы, вдруг встал и повернулся к окну. — Прошу прощения, господа, — еду к его величеству.
Прянишников и Радищев вернулись в присутственную камеру (так, оказывается, называлась комната, где сидели члены комиссии).
— Его сиятельство велел отметить посещение Александра Николаевича в журнале, — сказал Прянишников. — К вашему сведению, господа, нашему новому члену комиссии позволено являться в присутствие по его усмотрению.
— Чем же объясняется предоставление такой свободы? — сказал Ильинский.
— У графа насчет сего есть свои соображения, — сказал Прянишников.
— Соображения понятны, — сказал Ананьевский. — Человек устал и нуждается в свободе больше, чем кто-либо.
Прянишников и Радищев переглянулись, но отвечать на этот намек не стали. Они побыли еще несколько минут в камере и вышли.
— Вы не обиделись? — сказал Прянишников, когда они спустились с крыльца и остановились на площади.
— Покамест не обиделся, но если так будут часто намекать на мое прошлое…
— Полноте, Александр Николаевич! Ныне подобное прошлое в почете. Я слышал, ваша судебная история благотворно повлияла даже на судьбу Воронцова.
— Каким же образом?
— Рассказывают, когда князь Кочубей рекомендовал графа государю, хорошим довеском к сей рекомендации явилось ваше дело. Князь говорил Александру, что Воронцов всегда был против деспотизма, что он при императрице пострадал за покровительство Радищеву. Понимаете, как все теперь оборачивается?
— Да, поворот довольно крутой… А как живет кунгурский городничий? Не знаете?
— Он ведь помер.
— Умер?! Что вы говорите! Умер Богдан Иванович? Значит, его дети остались круглыми сиротами? Кто-нибудь приютил их?
— Приютил покамест пермский знакомый городничего.
— Несчастные дети. Потеряли мать, а потом и отца. Вечная память тебе, Богдан Иванович. — Радищев опустил голову, задумался, вспоминая доброго городничего, бережно хранившего список «Путешествия». В чьи же руки угодила теперь рукописная книга?
По площади к зданию Сената быстро неслась, обгоняя и объезжая другие экипажи, открытая пролетка. В ней сидел молодой человек в синем сюртуке без шляпы, и длинные его волосы трепал ветерок. Пролетка промчалась мимо подъезда, круто повернула на набережную, за угол здания, к другому его подъезду.
— Кто это? — спросил Радищев.
— Это, милый мой, один из самых сильнейших людей в России, — сказал Прянишников. — Ближайший друг государя. Граф Павел Александрович Строганов.
— Ах, вот он каков! Совсем не похож на государственного деятеля.
— А на кого же?
— На новомодного поэта. Я в Москве видел такого поэта.
— Катит без кучера в пролетке. Сие уж напоказ. Смотрите, мол, как я прост.
— Я ведь его не знал, — сказал Радищев. — Когда служил в таможне, слышал, что какой-то юный Строганов живет в Париже. Говорили, будто он вовлечен в революцию. Кстати, Шешковский на одном из допросов прочел мне замечание императрицы. Называя меня подвизателем Французской революции, матушка писала, что скоро из Франции привезут еще парочку. Я думаю, она имела в виду Строганова и Голицына.
— Вероятно, их… Да, дружище, отчего вы не спросили у графа Завадовского, какое положено вам жалованье?
— Не догадался.
— Что, богато живете?
— Богато, богато, Иван Данилович. Больше тридцати тысяч долга.
— Идемте, я вас провожу до Синего моста. Тридцать тысяч долга! Батюшки, как же выпутаетесь?
— Ума не приложу.
— Я вас должен огорчить, Александр Николаевич. Ваше жалованье — полторы тысячи, а у всех других членов комиссии — две.
— Понимаю. Вы все статские и тайные советники. Табель о рангах мне не позволяет быть равным с вами.
— Да, табель о рангах. Ильинскому, правда, тоже положили две тысячи, но только для того, чтобы как-то компенсировать его моральные убытки. Сколько корпел над проектом, и все пропало.
— Я полагаю, Иван Данилович, комиссия должна добиться отмены табели о рангах. Сие установление Петра Первого устарело и не может быть далее терпимо.
— Добиться отмены табели о рангах? Нет, братец, комиссия этого не добьется. Вы слишком высокого мнения о ее правах. Попробуйте поднять сей вопрос. Граф предлагает вам писать проекты, вот и воспользуйтесь.
— Да, о табели я непременно представлю свои соображения. И о многом другом.
