— Отрешен от должности и сдан под суд еще в позапрошлом году. С той поры и до начала нынешнего царства я бился лбом о стену, тщился доказать свою правоту. Только в марте сняли ложные обвинения генерал-губернатора. Помог, кстати, и ваш высокий друг, граф Воронцов. Просился я в Пермь — не пустили, зачислили в комиссию. А хотелось вернуться туда победителем. Застрял в столице. Теперь надобно отпрашиваться да ехать за семьей. До осени едва ли удастся вырваться. По снегу уж, видно, придется везти своих домочадцев сюда. Но довольно о моих невзгодах. Вы не то перенесли. И посмотрите, как все обернулось! Сошлись с вами на службе, дорогой человек. Вчера как раз говорили с Александром Романовичем. Он и поведал о немцовском житье-бытье нашего общего друга. Да, вот ведь что удивительно — граф Завадовский когда-то подписал вместе с другими членами Совета при высочайшем дворе смертный приговор Александру Радищеву, а ныне вы член его комиссии!
Радищев вдруг остановился.
— Как? Он подписывал приговор?
— А вам разве не рассказал граф Воронцов?
— Нет, мне Александр Романович ничего не сказал.
— Я, пожалуй, неосторожно проговорился. Вам лучше бы не знать о той подписи. Ну да что вам до нее? Все в прошлом. — Прянишников опять взял друга за локоть и повел его дальше по набережной, вниз по Неве.
— Да, все в прошлом, — сказал Радищев. — Но странное стечение обстоятельств. Приговоренный к смерти попадает на службу к тому, кто его приговаривал. Впрочем, что не случается на сем свете. А о решении императрицыного совета я не знал. Мне объявили только приговор уголовной палаты и указ ее величества.
— Возмутительнейшее беззаконие! Вам должны были сообщать о движении дела по всем инстанциям. Оно ведь рассматривалось и в Сенате, затем было передано в Совет при высочайшем дворе.
— Членом того совета был, помнится, и граф Воронцов.
— Он не явился на заседание. Знал, говорит, что защитить не в силах, а руку приложить к смертному приговору не захотел.
— Все заседания не имели никакого значения. Дело вела сама императрица. Она и Шешковский.
— Должен вам сообщить, что дела и комнаты покойной Тайной экспедиции перешли во владение нашей комиссии.
Радищев опять резко остановился.
— Как?!
Прянишников помедлил с ответом, желая продлить удивление друга. Он смотрел на Радищева и улыбался, распахнув полы черного фрака, чтобы немного освежиться прохладой, веющей от остывшей за ночь Невы, которую еще не успело прогреть жаркое солнце.
— Как, спрашиваете?.. Комиссия помещалась в двух комнатах, было страшно тесно. Около сорока человек в двух помещениях — представляете? Канцеляристы, подканцеляристы, копиисты, прочие служители — все в куче. Членам комиссии негде было заняться своим делом. Ну, граф Завадовский и выпросил у генерал-прокурора еще две смежные комнаты, в коих когда-то хозяйничал ваш Шешковский. Отныне вы будете сидеть, может быть, как раз на его месте. Однако ж пора познакомить вас наглядно с нашим храмом законов.
Они пошли в обратную сторону, к зданию Сената, у колонного подъезда которого сейчас стояли две кареты.
— Граф Завадовский приглашен на сегодня во дворец, — говорил Прянишников. — Через час или два подкатит и его экипаж, так что вам надобно поспешить к нему.
Они прошли мимо карет, обогнули угол здания.
— Все наши комнаты глядят на площадь, — сказал Прянишников, показав рукой на второй этаж.
Радищев окинул взглядом всю стену, выходящую на площадь, и с удивлением отметил, что этот правительственный дворец не так уж огромен. Здание запомнилось ему почему-то просто гигантским, состоящим из трех полных и высоких этажей, а вот нижний-то оказался цокольным. Все, что запечатлевается в детстве и юности, кажется огромным, подумал он. Огромным и чрезвычайно значительным.
Когда поднялись на крыльцо, Прянишников широко распахнул двери перед Радищевым и жестом предложил ему войти первым.
— Прошу, ворота к законам для вас, мой друг, открыты, — сказал он.
Они поднялись на второй этаж, повернули влево, немного углубились в коридор и вошли в комнату, сплошь заставленную столами, за которыми сидели и рылись в бумагах молодые люди.
— Господа, — обратился к ним Прянишников, — представляю вам нового члена комиссии Александра Николаевича Радищева. — Он повернулся к другу. — Это наша молодежь, недавние семинаристы и студенты Московского университета. Осваивают архивные дебри. Если вам понадобится какое-нибудь давнее дело, какая-нибудь статья из Уложения Алексея Михайловича, какой-нибудь указ Петра Первого, молодые служители разыщут, приготовят.
Во второй комнате Прянишников познакомил Радищева с канцеляристами, подканцеляристами и копиистами.
Потом вошли в третью комнату, соединенную дверью с четвертой. У трех стен этой третьей комнаты стояли вплотную друг к другу старинные дубовые шкафы. Столов здесь было мало — всего четыре, и за ними сидели люди гораздо старше тех, что работали в предыдущих помещениях. Кудрявый брюнет в голубом сюртуке стоял у открытого шкафа и перелистывал какое-то дело в картонной папке. Этот был молод.
Прянишников представил Радищева и прошелся взад и вперед.
