Радищев сел за свой стол и принялся читать одно из самых казусных дел. Папку с бумагами Ананьевский вручил ему вчера в конце служебного дня. Событие, создавшее эту толстую кипу исписанных бумаг, произошло тридцать два года назад. Крестьянин князя Дулова Василий Тимофеев убил крестьянку помещика Трухачева — Степаниду Федосееву. Сенат до сих пор не мог решить, сколько должен заплатить Дулов помещику Трухачеву, понесшему убыток.
Радищев, принявшись за это дело, просидел за ним несколько дней. Ему пришлось разыскать статьи Уложения Алексея Михайловича, относящиеся к подобным преступлениям, и высочайшие указы, определяющие размеры денежного возмещения за убитых крестьян, а этих указов накопилось много, и они противоречили друг другу, поскольку издавались в разные годы, а время меняло цены на вещи и на людей.
Тщательно изучив дело об убийстве Степаниды Федосеевой, он отдал папку Ананьевскому. Потом просмотрел заключение комиссии, заседавшей без него, и подписываться под нелепым решением не стал. Решил написать свое особое мнение, но это мнение надо было хорошо обосновать не только юридически, но и политически, и философски. И подождать возвращения Прянишникова, который может поддержать, подумал Радищев.
— Дел необсужденных у нас еще много, — сказал он. — Полагаю, только весной мы сможем вернуть их в Сенат. Позвольте мне обстоятельно обдумать сию судебную историю.
— Думайте, сколько вам угодно, коллежский советник, — сказал Ананьевский, — однако не углубляйтесь в вашу философию.
— Законодательство нельзя отделить от философии.
— Но комиссия призвана решать более насущные вопросы, господин коллежский советник, — сказал Ильинский.
— Позвольте мне засвидетельствовать свое присутствие, — сказал ему Радищев, не ответив на его замечание.
Ильинский подал журнал, этот дневник комиссии, в котором все члены обязаны были отмечать свои занятия. В этот день в журнале появилась запись, приятная для Радищева. Он взял четвертушку бумаги и скопировал сию запись. Бумажку положил в карман сюртука. Потом, отдав журнал Ильинскому, надел шубу и шапку, натянул замшевые перчатки и, поклонившись членам комиссии, вышел.
В коридоре его поджидали двое канцеляристов — поручик Брежинский и прапорщик Бородовицын. Они недавно покинули армию и еще не сняли военные мундиры, в комиссии к ним все обращались как к молодым офицерам.
— Александр Николаевич, — сказал поручик Брежинский, — мы давно хотим поговорить с вами. Не решались. Не сможете ли сегодня уделить нам хоть один час.
— Что ж, я иду домой — милости прошу.
— Но мы не одни, — сказал прапорщик Бородовицын. — У подъезда ожидают еще двое. Может быть, зайдем в какую-нибудь кофейню?
— А кто же у подъезда-то? Ваши друзья?
— Ну, если не друзья, так хорошие знакомые. Вы их не знаете. Иван Пнин и Иван Борн.
— Иван Пнин? Тот, что издавал «Санкт-Петербургский журнал»?
— Да, это он издавал. И Бестужев.
— Я знаю Пнина по его журнальным сочинениям. И о Борне наслышан. Прекрасно. Идемте.
Пнин и Борн, окутанные мелькающими белыми хлопьями, прогуливались по снежной площади невдалеке от колонного подъезда. Они не кинулись к вышедшим, только резко остановились, повернулись к ним и замерли в ожидании.
— Сердечно приветствую вас, молодые соколы, — сказал, подойдя к ним, Радищев. — Кто из вас Иван Пнин? Вы? — Он посмотрел на того, что постарше.
— Вы угадали, Александр Николаевич, — сказал Пнин. В темно-зеленой шубе с бобровым воротником, в бобровой же круглой шапке, с тонко очерченным лицом, он выглядел истинным столичным дворянином, а Борн в своей поношенной шинели академической гимназии казался рядом с этим молодым аристократом простолюдином, только что начинающим преображаться.
— А вы, значит, Иван Борн? — сказал Радищев. — Как вас по батюшке-то?
— Матвеевич. Иван Матвеевич.
— И вашего отчества не знаю, — обратился Радищев к Пнину. — В журнале издатель не изволил полностью наименоваться. И сочинения анонимны. Теперь можете открыться.
— Иван Петрович Пнин.
— «Письма из Торжка» ваши?
— Да, мои, Александр Николаевич.
— Что же, друзья мои дорогие, прошу на чай.
— Не хотелось бы отвлекать вас от работы, — сказал Борн. — Слышали, вы заняты законодательными трудами.
— Вы не отвлечете, а вовлечете. Нынешняя молодежь порывиста, горяча, хорошо подогревает.
Они шли по площади, свежий снег, еще не прикатанный санями, не притоптанный пешеходами, только исслеженный, мягко похрустывал под ногами.
— Да, ваши журнальные письма великолепны, Иван Петрович. Они взбодрили меня в немцовском заточении.
— Это вы сами взбодрили себя, Александр Николаевич. Радищев, написавший «Путешествие» в Петербурге, пришел к Радищеву в Немцово и взбодрил его.
— Это каким же образом?
— Да ведь мои «Письма из Торжка» рождены вашей главой «Торжок» из «Путешествия». Разве вы не догадались?
— Да, признаться, догадывался. Вы рисковали, давая читателям такой намек.
— Рисковал, конечно. Но за нами стоял все-таки великий князь Александр.
