— Вы еще на ногах? — удивилась она. — Папенька, милый, немедля ложитесь. — Она составила с подноса на угловой столик фарфоровый чайник, сахарницу, стакан и корзиночку с домашним своим печеньем. — Раздевайтесь и ложитесь, я сию минуту вернусь и буду поить вас горячим чаем.
Она вышла. Он разделся и лег, укрывшись атласным стеганым одеялом. Дочь вернулась, налила ему чаю, потом подсела к дивану с печеньем в корзиночке.
— Лекарство приняли?
— Принял, принял, дорогая моя дщерь. — Он приподнялся, оперся локтем на подушку. — Знаю, голубушка, что печешь не хуже твоей мамы Лизы, но есть покамест не хочется. Не могу. А вот жажду утолю с превеликим удовольствием. Жар в теле. Катюша, я достаточно и, думаю, неплохо пожил, так что и умереть…
— Папенька, перестаньте, — перебила дочь. — Даже думать не смейте.
— Да я и не думаю, но, если что случится, ты должна держаться крепче и успокоить детишек. Я не успел их поднять. Мне уж, видно, не жить.
— Папенька!
— Ну не буду, не буду. Я ведь на всякий случай заговорил с тобой. Может быть, и оправлюсь.
— Вы должны выздороветь. И как можно скорее.
— Ладно, выздоровлю, выздоровлю. Сходи, дочь, в пансион, посмотри, как там наши детушки. Побудь с ними. Николай-то уж скоро вернется. Пойди, пойди, милая. Я вот выпью еще стакан чаю.
Катя встала.
— Постарайтесь скорее заснуть, папенька.
Уснуть он, конечно, не мог, а думать ему не давали. Зашел посидеть с больным Василий, Василия сменил Павел, а под вечер вернулся от Вицмана Николай.
— Ну, как там наши малыши? — спросил отец.
Малыши остались в слезах, но Николай скрыл это.
— Успокоились, — сказал он. — Август Вицман принял их, как родных детей. Обрадовался.
— Не спрашивал, почему я вдруг решил отдать их в его пансион?
— Нет, ни о чем не спросил с радости-то.
— А я, Коленька, вот слег.
— Слышал. Катя в пансионе сообщила. Что с вами?
— Слег, братец, слег. И едва ли поднимусь.
— Подни́метесь, папенька, подни́метесь. Только не надобно думать о том, о чем вчера завели разговор в столовой. Какая Сибирь? За что?
— Считаешь, не за что?
— Конечно.
— А за «Путешествие» приговорить к смертной казни стоило?
— «Путешествие» — обличение, какого не знал свет. И другие времена были. Другие времена, другие порядки.
— Но Александр, похоже, поворачивает туда же. Разве ты не замечаешь? Поворачивает?
Николай ходил взад и вперед по комнате. Думал, не отвечал.
— Поворачивает, и очень круто, — сказал отец. — Запретил торговлю «опасными» иностранными книгами, скоро введет строгую цензуру. Составление новых законов отменяет. Особые мнения воспринимают его государственные мужи как тяжкие преступления. Это ведь он, он грозит члену комиссии Сибирью. Он, а не граф Завадовский, не граф Воронцов. Они говорят его словами.
— Выходит, ваши слова о римских императорах подошли и к Александру? Помните «Песнь историческую»?
— Именно на мгновенье, — сказал отец. — Верно сказано. В Немцове я не ошибался, а в столице ошибся. Позорно ошибся. Доверился новому владыке. И наказан полнейшим душевным опустошением.
— Полноте, папенька. Еще воспрянете духом. Будете писать.
— Полагаешь?
— Не полагаю, а совершенно в том уверен.
— Коленька, перестань шагать. Глазам больно следить за тобой. Резь. Точно песок под веками. Присядь-ка вот сюда, поговорим откровенно.
Николай сел на стул возле дивана.
— Жизнь моя, дорогой поэт, закончена. Не перебивай, не перебивай. Путь пройден. Скажи, сын, не без толку ли я так долго и трудно шагал по нему?
— Неужто можно еще сомневаться в том, что путь ваш верен?
— В чем же он верен?
— Во всем. Главное, вы написали и издали книги, которые дойдут и до далеких потомков.
— Возможно, возможно. Но изменят ли они хоть что-нибудь в нашем несуразном мире?
— Думаю, они уже что-то изменили. Ныне немало людей, близких духу ваших сочинений. «Путешествие» живет и еще долго будет жить. То, что оно и теперь остается запрещенным, придает ему еще бо́льшую силу.
— А юридические мои труды вот погибли.
— Пишите литературные сочинения.
— Ах, Коленька, Коленька! Не понять тебе мое душевное состояние. Я ничего не могу ныне писать. Н и ч е г о. Не напишу больше ни строчки. Рукописи вызывают отвращение. Работа оборвалась, и жить стало нечем. Нечем и защищаться от недуга. А болезнь того и ждала. Долго подбиралась, подстерегала и скрутила в одно мгновение. Я не хочу быть для вас обузой, дети мои.
— Отец, что вы говорите? Что говорите?!
— Ладно, хватит об этом. Зажги, сынок, свечи. Сумеречно. Достань из стола огниво.
Николай поднялся, выдвинул ящик стола, вынул илимскую кожаную сумочку с огнивом, кремнем и трутом. Он высек огонь, зажег белые спермацетовые свечи.
