Одно окно его углового покоя было обращено в сторону глубокого Березуйского оврага, другое выходило в переулок, и Державин, шагая взад и вперед, видел то заовражную часть Калуги с голубыми и золотыми куполами над крышами деревянных домов, то каменные постройки переулка и близкую церковь Покрова с ее затейливыми кирпичными украшениями — фигурными кокошниками, пышными наличниками окон и узорчатым карнизом. Итак, Калуга, думал сенатор, завтра тряхнем твоих начальствующих разбойников. Ишь разгулялись! Нашли злачное место и пасутся, жирея. Город богатый. Купцы обогащаются от трудов крестьян и умелых мастеровых. Откупаются от сих чиновных разбойников и торгуют себе привольно с российскими и иноземными городами. Живут по-барски. Усадьбы с садами, каменные дома, удобные покои, дорогие мебеля. Пожилые купцы еще стригутся в скобку, носят бороды, а их сыновья бреются, щеголяют модными фраками, завитыми волосами. Дай время, сия знать потеснит, пожалуй, и дворянство. Широко, широко разворачиваются калужские коммерсанты. Иван Иванович, если сравнить о богатейшими-то купцами, Билибиным, Золоторевым, Фалеевым, живет довольно скромно. А почему? Да потому, что честнее своих собратьев. Взяток не дает, защищает мещан от поборов и постоев. Вот и поплатился. Лишили звания именитого гражданина, отдали под суд. Ничего, даст Бог, выручим тебя из беды, городской голова. Неправда, свяжем Лопухина. Свалим сей дуб. За дело.
Державин сел за стол, разобрал бумаги и принялся готовить вопросы для тех губернских чиновников, которых надлежало завтра допросить.
Дело это было нелегкое. Каждый вопрос надлежало поставить так, чтобы допрашиваемый оказался прижатым к стенке и не мог уклониться от прямого ответа. Взять хотя бы вот городничего Батурина. Сего отъявленного прохвоста, наперстника губернаторских злодеяний, следовало ошеломить первым же вопросом, который бы сразу дал знать обвиняемому, что следователю доподлинно все известно. Ну что ж, попробуем ошеломить, подумал Державин и стал писать.
1-й. Вам, господин Батурин, передано имение, отнятое губернатором Лопухиным у бедной помещицы Хвостовой. Намерены ли вы возвратить сие незаконно отнятое имение его законной владелице?
2-й. Вы ездили с губернатором Лопухиным и его секретарем Гужевым в Медынь к содержащемуся под стражей братоубийце Хитрово, чтобы получить от последнего вместо ранее полученных ломбардных билетов векселя. Объясните подробно, как происходило вымогательство сей взятки. Добровольно ли пошли вы на помощь в этом деле губернатору или по его приказанию?..»
Закончив письменно вопрошать городничего, Державин перешел к следующему участнику лопухинских преступлений. Всех, с кем предстояло следователю завтра встретиться, надо было уличить в злодеяниях самими вопросами, от которых никто не смог бы отвертеться.
Он начал эту работу в полдень, а кончил уже при свете свечей. Закончив, пошел в комнатку секретаря.
— Семен Ильич, перепиши, голубчик, сии вопросники, — сказал он. — Утром еду в губернское правление.
В девять часов утра он был уже в мундире с орденскими звездами и крестом, с лентой через плечо. Нетерпеливо ходил взад и вперед, ожидая, когда ему сообщат, что лошади запряжены. Соломка, вошедший в покой проводить сенатора, стоял у двери и смотрел на него очарованно. Лицо Гаврилы Романовича, такое расслабленное, задумчивое в дороге, сейчас было напряженное, решительное и суровое. Сенатор заметил долгий пристальный взгляд секретаря и, подумав, что тот видит какой-то непорядок в его наряде, остановился у стены перед зеркалом. Оттянул немного кисейную белую косынку, слишком туго обтягивающую шею. Повел головой вправо и влево — не задевает ли щеки высокий стоячий воротник, шитый золотом. Его парик, дымчато-белый, без буклей, всякий мог принять за естественные седые волосы, пушисто падающие на виски, на уши.
Вошел Иван Иванович.
— Карета готова, ваше высокопревосходительство, — сказал он.
— Даже карета? — удивился Державин.
— Да не в санях же вам ехать.
Державин надел бобровую шубу, бобровую круглую шапку. Секретарь подал ему красный сафьяновый портфель.
