– Не лез бы ты в это дело, старый хрыч!
– Да как же не лезть, – строго отчитывал старуху Иван Дмитриевич Трофимов. – А как дело-то важное окажется. Так ведь всю страну можно по миру пустить, ежели молчать. Участковый наш мужик серьезный, из соседнего села, и родители его были люди степенные, с пониманием.
– Ой, не знаю, Ваня! Боязно мне, – причитала Тамара Васильевна, теребя передник и со страхом глядя в ту сторону, откуда по переулку шествовал участковый – старший лейтенант Горюнов.
– От дура! – горячился старик. – Я ей о людях, а ей боязно! Чай не под фашистами живем и не под коммунистами. Своя власть, демо… критическая. Понимать надо, какие времена на дворе!
Тамара Васильевна промолчала, только смахнула с глаз слезу. Ну что с ним поделаешь? Все ему надо, во все дыры лезет. Угомониться бы пора уж на старости лет-то.
– Палыч! – старик вышел за калитку, когда участковый поравнялся с его двором, и приподнял козырек грязной кепки. – Приветствую. Как служба-то?
– Нормально, – сухо ответил Горюнов, чуть сбавляя шаг. – Чего хотел, Трофимов?
– Дело есть, Палыч, – понизил старик голос и с видом заговорщика оглянулся по сторонам.
– После шести вечера приходи в участковый пункт, – бросил Горюнов через плечо.
– Так нельзя мне к тебе при всех приходить, Палыч, – затараторил старик, семеня рядом с рослым старшим лейтенантом. – Я же говорю, что дело секретное. А вдруг убийцы прознают, что я свидетелем был…
– Что? – Горюнов остановился так резко, что старик ткнулся в него козырьком своей замусоленной кепки. – Какие убийцы, ты что мелешь, Трофимов? По пьянке, что ли, померещилось?
– Ты, Палыч, уважение людям выражать должен, – обиделся старик. – Ты мне наливал? Иль ты через меня спотыкался? Я тебе про стрельбу толкую, что третьего дня была в поселке у богатых, а ты ко мне без уважения. Так, что ли, полиция у нас должна работать?
– Ну ладно тебе, Трофимов, – насторожился Горюнов, поняв, что чуть было не допустил оплошность, – ты шуток не понимаешь? Да и объяснять получше надо. Я же не сразу и понял, что у тебя дело-то серьезное. Ну-ка, ну-ка?
– Шуток! Какие шутки, когда людей десятками стреляют средь бела дня, – стал остывать старик, которому было все-таки приятно, что полицейский так резко изменил к нему отношение. Стало быть, уважает, прислушивается, что старые люди говорят. – Так вот, третьего дня стрельба-то была в поселке. Ты-то по службе небось знаешь об этом?
– Знаю, знаю. Ты говори, что хотел-то. Ну, была стрельба, и что?
– А то, Палыч! Я в тот вечер на зорьке на пруду сидел. Тихо было, как благодать божья спустилась. Вода как стекло, не шелохнется. А клева не было! Что, думаю, за напасть такая. Самая погода для клева, а тут как отрезало.
– Ближе к делу, Трофимов. Что дальше-то?
– Ну, вот и сижу я под ивами. Дремотно стало. Думал уж сворачиваться да к старухе под бок отправляться. А тут вроде машина. Ну, машины у нас как воробьи шныряют, почитай в каждом дворе есть. Так я и внимания особенно не обратил. А потом и мотор затих, вроде как выключили. А затем шаги, тяжелые такие. Я уж подумал, что с сетками кто решил по пруду побродить. Не иначе чужие, потому как у нас сетями тут ловить-то и нечего. У нас ведь в пруду из рыбы одна…
– Трофимов, не отвлекайся на рыбу, – хмуро попросил участковый. – Дальше что?
– Дык как же на рыбу не отвлекаться, когда я ее ловил сидел. И про сеть подумал потому, как на рыбу ее могли настраивать. Я еще подумал шум поднять, так, для порядку. А тут смотрю, что не сеть. С мешками вышли к пруду. И в самом глубоком месте, там еще родники студеные бьют у нас. И вот они с мешками вышли, много их, человек шесть насчитал. И что-то мне боязно так стало. Ведь, думаю, гадить будут, в мешках ведь али мусор, али строительные материалы какие из поселка. Это ж лень вывозить, так они к нам в пруд наладились валить. Думаю так, а самого как в землю от страха вдавливает. И вот они мешок кладут на траву, потом что-то из сумки вынимают, тяжелое, для груза, значит. И это, в темноте я уж не разглядел чего, они с двух сторон к мешку привязывают. А потом четверо поднимают мешок, и тут я обомлел. Мать моя женщина, так в мешке-то человек.
– Живой, что ли?
– Мертвый, Палыч! Живые, они так не висят, так только мертвые висят. Как тряпичные куклы.
– А как же ты разглядел, что в мешке был человек? Ведь темно же было?
– Так не знаю. Разглядел как-то. И потом, несли они его, ну прямо как настоящего человека. Один под плечи, второй под ноги. А потом, когда бросали, они уже вчетвером брались, то тоже похоже, как будто за человека берутся. Так вот они двоих и бросили в наш пруд.
– Слушай меня, Трофимов, – строго сказал участковый и тоже глянул по сторонам. – Никому ни слова о том, что видел. Понял? Никому! Даже жинке своей. Или ей уже разболтал?
Иван Дмитриевич заносчиво поднял небритый подбородок и гордо заявил, что никому ни словечка, ни полсловечка он не говорил. Мол, он дело понимает, акромя властей никому про то раньше времени знать не положено.
– Молодец, Трофимов, – похвалил участковый самым серьезным тоном. – Такие, как ты, всегда были опорой правопорядка в стране. Спасибо тебе, старик. Теперь давай договоримся. О том, что сказал, – забудь. Ты свое дело сделал. Остальное – это наша работа.
– Как это? – искренне удивился старик. – А кто же тебе место-то покажет? Ты чего, по всему пруду лазать собрался? Там же у нас железнодорожный вагон утопить можно и не найдешь его.
Участковый чертыхнулся, замешкался, о чем-то напряженно размышляя. Наконец, кажется, принял решение.
– Ладно, неугомонный старик. Все правильно. Только еще раз предупреждаю – никому, особенно бабе своей. Знаем мы их, как начнут трезвонить по соседкам…
– Чего с нее дуры возьмешь, – степенно согласился Трофимов. – Чего бабе по секрету скажешь, то для дела гибель неминуемая. Ни-ни, Палыч!
– Ну, смотри. Значит, давай так, Трофимов, – продолжая о чем-то напряженно размышлять, сказал Горюнов, – завтра… а, черт… давай не завтра, а прямо сегодня. Чего время-то терять, правда? Давай сегодня, как стемнеет… а еще лучше попозже, часиков в двенадцать, встретимся на том месте под ивами. Это где тарзанка привязана у пацанов?
– Как же это? – удивился старик. – Да кто ж там ловит-то? Там же детвора кажный день плещется. Там до скончания века рыба распугана. Я ловлю подальше, где Яков тракторист в прошлом году мотоциклет свой утопил, помнишь? Ах ты беда, тебя ж тогда у нас не было. А чего мы головы ломаем, так давай на свету встретимся.
– А секретность, – напомнил участковый.
– Вот что значит старость-то, – хлопнул старик себя по лбу. – Тогда давай у тарзанки и встретимся, а потом уж бережком я тебя и провожу до самого того места. А бабе я скажу… так я засветло еще уйду, мол, свояку помочь забор поправить. А там, как водится, поднесут, засидимся. За полночь она и не хватится. О, как я придумал Палыч, а?
Гордый своей миссией, но все же боязливо оглядываясь по сторонам, Иван Дмитриевич в договоренное время пришел к большому пруду, который огибал западную околицу села большой неправильной подковой. Очень хотелось присесть на пень, где детишки бросали свою одежку, да закурить. Но старый рыбак решил, что дело того стоит и надо потерпеть. А вдруг кто наблюдает за этим местом? Можно же вместо помощи полиции только вред принести.
Тихие шаги послышались со спины. Шевельнулись повислые стебли плакучей ивы, и из-за них позвал мужской незнакомый голос:
– Ты, Трофимов?
– Я, – ответил старик и заволновался. – А ты кто? Горюнов-то где?
– Здесь он, здесь, – успокоил голос. – Следом идет.
– А, ну тогда порядок, – прошептал старик.
Человек шагнул из-под дерева, за ним показался еще один силуэт. Трофимов подумал, что это идет участковый Горюнов, но сильная рука вдруг схватила его поперек туловища, вторая сгибом локтя зажала рот. Из-за дерева наконец вынырнул второй, но он тоже оказался не Горюновым. Старик уже и не наделся ни на что. Какая-то обреченная немощь навалилась на него, на все его конечности. А может, это была старческая немощь, может, он просто хорохорился в последние годы.
Трофимов даже не попытался кричать. И парализовало его не от страха, не в таком возрасте смерти бояться. Парализовало его горем, что старуха так и не узнает, куда он ушел, что не найдут его никогда. Что не попрощался он с ней, а, наоборот, накричал перед уходом, обидел. И часто он в последнее время ее обижал, называл дурой. А ведь пять с лишним десятков лет прожили вместе…
Вода сомкнулась над головой, сцепила холодным обручем грудь, пропитав одежку, набралась в сапоги, сделав их неподъемными, как пудовые гири. Рот непроизвольно сжался, мелькнула вялая мысль, что притворится утопшим, глядишь, и бросят. А предательский кашель, что мучил от беспрестанного курения, вдруг напомнил о себе, угораздило ему, приспичило. Заскребло в горле нестерпимо, и рот сам открылся. И вместо кашля хватанул отдающей зеленью воды, резкой болью ответили горло, легкие, вывернулось тело, и сознание Ивана Дмитриевича Трофимова померкло.
