Топор в больших руках Игнатьева выглядел как детская игрушка. С монотонностью робота на конвейере и легкостью казацкой шашки он взмывал над головой, зависал на мгновение и молнией скользил вниз. Полено с коротким хрустом послушно раскалывалось надвое. Рука подхватывала большую часть, устанавливала на колоде, и снова топор взмывал вверх, чтобы хищно нацелиться.
Зосима Иванович твердо решил взять себя в руки. Пот катил с него градом, организму хотелось чего угодно, но только не физических нагрузок. А больше всего хотелось выпить граммов сто водки и лечь. И лежать, сквозь дремоту вперемешку с дурнотой ощущая, как тепло растекается по телу, как оно вытесняет противную дрожь и липкий холод в конечностях. Ощущать, как легкий хмель расслабляет, проясняет в голове, успокаивает.
«Хрен тебе, – с озверением думал Игнатьев, и топор снова взмывал в воздух. – Сказал, нет, – значит, нет, – и топор со свистом впивался в колоду, по пути отделив без труда приличной толщины полено. Удар… проклятый сучок! Топор застрял на середине полена. Игнатьев выругался. Перевернув топор обухом, он обрушил его на шумном выдохе вместе с насаженным поленом о колоду. В доме задребезжало стекло, полено страшно хрустнуло и развалилось.
Игнатьев вытер тыльной стороной ладони пот со лба. Он был весь мокрый, как из бани, даже трусы от стекавшего по спине пота напитались влагой. Вот так! Завязывать так завязывать! Начни похмеляться, и все пойдет как обычно. Нет, только дрова колоть, только так хмель выгонять! Как дед в свое время делал, а он, Зосима, восьмилетним мальчишкой с изумлением смотрел на это самоистязание.Наконец полегчало. Собрав наколотые дрова в поленницу, Игнатьев отнес топор в сарай. Он неторопливо, сдувая нависавшие на носу и веках капли пота, подмел ту часть двора, где намусорил, и только потом отправился к летнему душу. Сначала он вылил в таз ведро горячей воды и с наслаждением вымылся горячей водой, растирая тело жесткой лыковой мочалкой. Облился, вылил остатки горячей воды в таз и намылился еще раз. Тело горело и приятно ныло после физической нагрузки. Игнатьев встал под душ и покрутил кран. На него хлынула выстуженная за ночь в бочке вода. Контраст холода после горячей воды был приятен. Игнатьев кряхтел, поворачивался то одним боком, то другим, чувствуя, как тело наливается силой.
Галина, посмеиваясь про себя, налила ему тарелку кислых щей, сдобрив их большой ложкой домашней сметаны. Приятно смотреть, как мужик хорошо ест, с аппетитом. Приятно смотреть, как мужик берет себя в руки. На мужские поступки всегда приятно смотреть.
– Ох, спасибо! – Игнатьев откинулся на спинку и улыбнулся Галине. – Спасла. Теперь и жить можно.
– Что-то я за тобой замечаю, Зосима Иванович, что переменился ты как-то, – шутливо сказала женщина. – Не случилось ли чего ненароком?
– Это ты о чем? О дровах, что ли?
– Дрова – дело известное, – рассмеялась Галина. – А вот куда ты по вечерам зачастил?
– Эх! – Игнатьев сокрушенно покачал головой. – Ну что с вами, бабами, делать, а? Прознала-таки. И небось весь поселок уже обсуждает!
– А ты как думал? – кокетливо повела Галина полными плечами. – Оно, что ли, не видно, что на базу мужским потом запахло. Забор поправил, крышу перестелил на баньке, в сеннике полоки сделал. Да и Марина ходить стала как пава. Видать, во всем ты ей угодил.
– Ну, живет баба одна, некому помочь ей. А я все равно без дела шатаюсь. Ну почему обязательно такие выводы делать? А если я завтра какой бабке помогу, так что, мне ее в любовницы припишут?
