Полет на сундуке Стожарова с его удостоверениями, мандатами и дневниками, прокламациями, пропусками в Кремль, подшивками «Искры» и «Пролетария», свидетельствами по борьбе с контрреволюцией – вот что, мне кажется, должна являть собой наша повесть. Прорыв к естественному, как дыхание, тексту – трагическому и эфемерному, где не только анатомия, но и астрономия описывает нас, а весь этот мир – лишь радужная капля в космическом океане. Чтобы, когда все свершится, осталась
Но, детка, в случае сундука твоего деда мы имеем чертову уйму элементов, событий, взаимосвязей, которую, хоть ты тресни, собрать в единый рассказ нечего и думать, пока за это не возьмется само Провидение.
Хотя эпизоды множатся, а Провидение запаздывает, я не теряю надежды, и все-таки – что ты будешь делать, если я не сворочу эту гору? Даже страшно представить, сколько тебе будет мороки…
Почему-то сейчас перед глазами возникла картина, причем так ярко: мой пехотный полк шагает по северной окраине Берлина. Сирень цветет, расцветают яблони. И колонна танков едет – по тюльпанам. Танкисты – чумазые, в черных от пота гимнастерках, черных шлемофонах, кричат нам:
– Пехота! Война кончилась!
А мы прошли строем и даже не поняли сначала.
Тут как началась стрельба в воздух – из всего! Из пулеметов, винтовок, пистолетов. Это было очень опасно. Ведь пули летели обратно с огромной скоростью. Многие погибли во время этой стрельбы. Но все гремело, люди братались, плакали…
А может, не тратить силы на то, чтобы сделать вещь целостной? Как будто существует незримый текст, безначальный и бесконечный, откуда взяты фрагменты?
Ну вот, пока и все.
Я покрасила волосы – получились черные, как у армянской женщины.
Да! Скажи папе – ему же невозможно дозвониться, он все время разговаривает: ду-ду-ду, – всем одно и то же. Видишь ли: «Это неутешные вдовы». Правильно, неутешные вдовы, неутешные, но они почему-то очень расцветают!
Дочка, я по тебе безумно скучаю, тоскую и страдаю. Не бросай меня на произвол судьбы. Если будешь пробегать мимо почты, дай мне телеграмму – весть о себе.
В конверт вложена вырезка из газеты:
«Пережить зиму без простуды поможет «пылающий напиток» глинтвейн. Он согреет душу, вылечит грипп и предупредит многие осенние заболевания.
Приготовить глинтвейн просто: красное вино нагреть, но не до кипения.
Добавить сахар (по желанию), а также пряности, корицу, гвоздику и другие специи. Напиток быстро всасывается, согревает, вино в комбинации со специями активизирует кровообращение и защищает организм от болезнетворных микробов. А подходящий состав микроэлементов – железо, марганец, калий, кальций, фосфор – активно способствует восстановлению после инфекционных заболеваний».
И небольшой довесок:
«История человечества есть жизнь одного человека.
Стеша ужасно ревновала Геру, шпыняла его за донжуанство и своевольно заявляла:
– Я слишком причудливая женщина для ординарного мужчины…
Но Гера не был ординарным мужчиной, и Стеша это знала.
Скорее, он тот, о ком сказано:
Кроме того, Гера у нас красавец – глаз не оторвешь, лицом смуглый, жгучий брюнет, карие глаза с поволокой, клетчатая кепочка с Бейкер-стрит чудом удерживалась на кудрявой негритянской копне, за что от своего ближайшего приятеля Белокопытова Симона Михайловича, эрудита и самостийного поэта, бывшего корреспондента «Правды» в Австрии, а с некоторых пор – натурального отщепенца, он получил прозвище Магуа.
И если Магуа в зените славы не занял кресло нашего представителя в ЮНЕСКО – вместо разоблаченного спецслужбами Франции сотрудника КГБ, из-за чего Геру тестировали и дегустировали, трепали по всем инстанциям, трижды вызывали в Париж, анкет ровно тысячу пришлось заполнить на себя и Стешу, пока сам гендиректор ЮНЕСКО не пригласил его в кабинет и сказал: «Вы – как раз то, что нам нужно» (еще бы – три иностранных языка, диссертация, это совсем не то, что они имели!), – малина, масленица, благодать, зарплата неимоверная, элитная поездка на пять лет в Париж, феерическое будущее, они со Стешей уже сидели в Черемушках на чемоданах, звонок из МИДа: завтра приезжайте за билетами… Так вот, если Магуа в результате оказался на бобах – это потому, что Панечка написала письмо в ЦК с просьбой не отправлять любимого зятя с женой за границу, лишая их удобного случая баюкать ее одинокую старость.
А может, Панечка не так уж и провинилась, как ее соратник по партии, стойкий искровец Аврора Смородина – с виду незлобивый фарисей, синий чулок и вековуха, зануда, надоеда и любительница совать нос не в свои дела.
