Чаще всего он играл без аккомпанемента, но иногда собирался ансамбль искусных еврейских музыкантов, тоже игравших по слуху. Заболел скрипач – звали Иону, запил барабанщик – где Иона? Мобилизовали на войну кларнетиста – снова Блюмкин.
Все он делал радостно, с легким сердцем. Но пуще всего привечал кларнет за его мягкий, почти человеческий голос. И у него был излюбленный прием: взять какую-нибудь обыкновенную ноту в высоком регистре и превратить ее в выкрик или звучный поцелуй под шквал аплодисментов.
Словом, парень промышлял ремеслом, в котором творил чудеса.
– Даже если б я задаром играл – все равно бы ходил. Музыка – жизнь моя! – говорил Иона.
Однако ж его заработок служил семье хорошим подспорьем: война, мало кто закажет инструмент Зюсе, благо бы он делал ружья нарезные или штыки точил, научился бы на худой конец сапоги тачать!
– Караул, что делать? Что делать? К какой могиле припасть? – сетовал Зюся с видом трагического Пьеро.
Что он, горемыка, вынес, брался за любую работу, кроме всего прочего настраивал аккордеоны, чинил гармошки, пока Творец, благословен Он, ему не помог, и Зюся после длительных горьких мучений не добился некоторого заработка.
Случилось это так. Зюсина сестра Софочка, худая, большеголовая, в очках интересная женщина, однажды заглянула к нему в мастерскую и, увидев мастера, замершего посреди запыленных виолончелей, гипсовых слепков и деревянных заготовок для скрипок и альтов, весело окликнула его:
–
Тот пребывал в таком унынии, даже не обернулся.
– Братец мой золотой! Ведь не у всех есть талант играть на скрипке, однако у каждого есть
– И пальцем не пошевелю, – ответил Зюся на это жесткое вторжение благоразумия в его волшебное царство рисовальной бумаги и циркулей, досточек и брусков, топоров и стамесок, тесел, рубанков, резцов и ножей.
– Кто пальцем не пошевелит, тот и кукиш не сложит! – парировала умная Софа.
Короче, спустя пару дней Зюся вытащил из дома пахнущий сосной, отполированный до блеска и покрытый лаком стул, проворчав:
– Пускай себе стоит на здоровье до пришествия Мессии!
Все поочередно посидели на нем, включая Дору и Бебу, после чего Софа с Леночкой отнесли его на базар. Через два часа сестры вернулись и объявили торжественно, что стул купил Маркел Курочкин, солидный купец, но попросил сделать к стулу скамеечку для ног.
Так начался Зюсин гешефт: благословясь, он занялся изготовлением мебели. Табуреткам делал изогнутые ножки, используя лекала для скрипичных грифов, в спинках стульев вырезал затейливые отверстия – эфы, чтобы они напоминали верхние деки виолончели.
Случалось ему выстругать гроб. Семейство Блюмкиных собралось во дворе, да и Филя с Ларочкой прибежали посмотреть, как этот скрипичный маг, витебский Страдивари, отдавал домовину заказчику.
Гроб этот мог бы звучать как контрабас, если бы к нему приделать струны да небольшой гриф, такой он был, как бы точнее выразиться, звонкий, из просушенной лиственницы, без единого гвоздя и совсем не тяжелый – просто загляденье.
– Вот, – сказал Зюся, – сделал «гроб с музыкой».
Впрочем, время как раз и заказывало такую музыку, война захлестывала вселенную: война всех против всех, Bellum omnium contra omnes, как заметил бы скрипичный мастер Джованни Фабио Феррони, Зюсин незабвенный дядя Ваня.
«Доченька моя! – писала мне Стеша из полузвездочного приморского пансионата в Махинджаури поздней хмурой осенью, с непрерывным дождем за окном. – Сегодня ужасно тоскливая погода – весь день льет как из ведра. Я с утра сдавала анализы крови и ЭКГ. Результаты будут завтра, а ЭКГ уже есть, в общем, надо немного подлечить сердце.
Вообрази: один бедовый француз настрочил целый роман вообще без буквы «е»! Другой, тоже француз, написал книгу, в которой абсолютно ничем не примечательный случай в автобусной давке поведан девяносто девятью способами! А третий и вовсе перещеголял обоих, соорудив новеллу, где путники встречаются в чаще леса и наперебой рассказывают друг другу свои приключения, но они так умаялись и намыкались, что лишились дара речи…
Не знаю, согласишься ли ты со мной: подобные эксперименты с формой кажутся мне какой-то мистикой, не поддающейся рациональному объяснению. Как бы и мне хотелось выкарабкаться за рамки неумолимой логики и поверхностных сцеплений!
Был такой психолог Уильям Джеймс, вот он открыл, что нормальная температура тела ограничивает представления человека о реальности. Если ж у тебя упадок сил – скажем, тридцать четыре градуса, или, наоборот, подскочило за сорок, – возникают небывалые всплески сознания, неразличимые для обычного восприятия.
То же случается в минуту острейшей опасности. Папка мне рассказывал, что при отступлении в Комусинском лесу, убегая от германцев, он не столько видел, куда бежал, но скорее – каждого, кто в него целился!
