Панечка только поделилась с ней опасениями, как бы французский багет с ароматным мякишем и хрустящей поджаристой корочкой, который сама она в жизни не пробовала и о котором узнала из журнала «Огонек», не показался новоиспеченному представителю России в ЮНЕСКО слаще, чем наш батон нарезной по тринадцать копеек…
Тут-то и одарила красная Смородина Панечку «драгоценным» советом, такой бы совет, говорила бабушка Лара, да всем нашим врагам: мол, раз у партийца возникло нехорошее предчувствие, надо незамедлительно действовать.
– Им самим будет лучше, вашим детям, они еще и спасибо скажут, что не пустились во все тяжкие! – нашептывал коварный Зоил Аврорыч.
– Что же мне делать? – спросила Паня.
– Написать в ЦК! – сказала Аврора, и ее слова возымели почти такие же далеко идущие последствия, как залп одноименного корабля на берегах Невы.
Под пушечным дулом Авроры Панечка написала в ставку.
Просьбу члена партии с семнадцатого года уважили без малейшей волокиты. Командировку отложили на неопределенное время, и она рассеялась, как призрачный мираж.
Гера звонил, спрашивал, но помогло это как мертвому припарки. Всё, пиши пропало! Никто понятия не имел, в чем причина, пока спустя годы по воле случая Гера не встретил на улице знакомого, тот в МИДе оформлял документы на заграничные поездки и за давностью лет проговорился о тещином послании.
Но столько времени прошло с тех пор, все быльем да ковылем поросло, было глупо и бессмысленно точить зуб на Панечку. Що було, то бачили, а що буде, то побачим, а буде то, що Бог даст, как говорила Панечкина домработница Глаша.
Герман только заметил вскользь:
– Пелагея Федоровна, я знаю, почему мы не поехали в Париж.
И то потом сожалел, дескать, брякнул сгоряча, не подумав.
А она:
– …Но тебе показали это письмо? Ты видел, что я о тебе написала исключительно хорошие слова???
– Твоя мама была очень мудрой женщиной, – говорил он Стеше. – Никогда меня не ругала, даже если я припозднюсь – всегда: «Герман, иди покушай». А тебе она задавала звону.
– Да, – соглашалась Стеша, – меня мама держала в ежовых рукавицах. Один раз я поздно пришла домой, и она меня побила – взрослую. «У! – говорит. – Ветрогонка! Папаша номер два!» А тебя прямо не знала куда посадить, чем угостить.
«Дорогие мои папенька и маменька, сестричка Асенька! Прошло уже полгода, как скитаемся мы с нашим предводителем господином Бэрдом директором по городам и весям. Конечно, в Киев мы не поехали, что делать в Киеве нам, бродячим комедиантам, когда там цирк Никитиных с обезьянами в кружевных салфетках и велофигуристами Нуазетти. Там сияет звезда французской борьбы Иван Заикин, а на конюшне полсотни лошадей! Куда нам с мышастым жеребцом в темных носочках да кобылой в стоптанных валенках. После Гомеля, где мы стояли шесть месяцев и заработали денежек, направили мы свои повозки в город Чернигов. По пути случилось ужасное, пала вдруг наша красавица Эфиопка по неясным причинам, со своими скудными знаниями я не мог распознать причины столь внезапного припадка и смиренно наблюдал сквозь слезы смерть лошади. Не сообщайте Ионе об этом случае, Эфиопка – та самая лошадь, на которой он исполнил дефиле с арией Розалинды. В Чернигове мы установили кратер на Александровской площади, рядом Богоугодный дом, фельдшерская школа, лошадей сейчас у нас пять, карусель выходит неполная. Все работаем в полную силу, особенно Иван Иваныч, дай ему Бог здоровья, и лилипут Гарик, наш Рыжий. Сборы пока небольшие, но думаем на Пасху устроить премьеру, я выучился на полном скаку прыгать сквозь баллон, это два обруча, заклеенные бумагой. За меня не беспокойтесь, доброго вам здоровья.
Жаль, письма нашего Ботика никто не собирал и не хранил, как Стеша – наследие Макара. Все это рассеялось, развеялось, остались только письмо из Сибири, где Боря воевал с Колчаком, об этом речь впереди, небольшая книга в коричневой обложке, на ней рубленым черным шрифтом начертано «Поэма анабиоза», вверху мелко «Александр Ярославский», а на титульном листе красным карандашом – подпись автора. И более раннее письмо из Чернигова с фотографией бравого циркового наездника – поджарого, мускулистого, скачущего стоя на неоседланной лошади без уздечки, полное впечатление, что он держится за воздух.
В конце номера оркестр играл галоп в быстром темпе, лошадь мчалась по кругу, он спрыгивал на землю, пересекал бегом манеж, хватался за гриву и снова вскакивал на лошадь сразу обеими ногами. Так он взмывал и низвергался шесть раз подряд под гром аплодисментов.
