«Здорово, Вася! Поздравляю с прошедшим праздником Пасхи! – пишет Макар своему брату, которого мы не знаем и не понимаем, что это за Вася у нас такой. – Писем от тебя не дождешься покуда. Ты там живой, курилка, или что? Как жизнь твоя протекает – в жарком Самарканде? Очень надеюсь, что письмо мое тебя найдет, даже если ты попал под мобилизацию.
Новости такие: после четырех месяцев лазарета меня снова отправили на фронт. Попал я под Нарочь, дрянное место, скажу тебе, зимой по обыкновению озеро сковано льдом. А к весне распогодилось, германские колючие заборы ушли под лед, так мы с нашим капитаном Щепетильниковым ночью нагрянули врасплох к немцам и захватили четыре ихних батареи! Отходили под огнем, по колено в ледяной воде, с риском провалиться к чертовой матери в трещины и полыньи, однако с большим уловом – чуть не 200 пруссаков пленных! Да что говорить, геройства было предостаточно, но дальше полегло наших братков столько, что не сосчитаешь. Всю весну месили грязь и хоронили солдат и офицеров. Слава богу, живой остался, даже не ранили, что поперек моего разумения.
А сейчас я в Румынии, под елками, в Карпатских горах, и тут тоже сыро, приходится привязывать мешочки с песком к сапогам, чтобы вода в них не затекала. Тебе не понять, в Самарканде, небось, всегда сухо и тепло. Закончится военная кампания, поеду к тебе в гости.
Остаюсь твой навеки брат, Макар Стожаров. На ответ и не надеюсь, где буду через неделю, не знаю, поэтому обратный адрес не сообщаю», – писал мой дед, не забывая, впрочем, консервировать черновики своих писем с фронта в коленкоровой тетрадке, которую, отправляясь в иные миры, он оставил Стеше, а Стеша по эстафете вручила мне.
В черном длиннополом сюртуке, фетровой шляпе, сутулый и узкогрудый, Иона Блюмкин бродил по деревням и местечкам: Лиозно, Бешенковичи, Ляды, Шклов, Яновичи, Колышки, Добромысли, Креславка, Сиротины, Чаусы и Пропойск помнят, что он играл на редких вечеринках, война – не время свадеб, да и другие торжества заметно стихли и погасли.
А все ж, если Иона брал в руки скрипку и взмахивал смычком или подносил к губам кларнет, я уж не говорю – позолоченную трубу, жизнь снова обретала вкус и аромат довоенной поры, когда народ гулял полным списком, и стар и млад, подчиняясь не только суматошному, но и великому степенному ритму, который задавал юный Блюмкин.
Полыхавший незатухаемым огнем Маггид, хоть и не одобрял Иону, что тот сменил бараний рог шофара на медную трубу, тем не менее отзывался о нем как о птице особого полета:
– Во всем, что играет этот
– Ты прямо в дедушку, да упокоится он в мире! – удивлялся Зюся поразительному сходству сына и отца.
И внешнему – до черно-серых в синеву прозрачных глаз, до затяжного отрешенного взгляда, молниеносного, как будто птичьего, поворота головы, тонкого лица и чувствительных рук. Притом Иона был «волосатиком», как и его предок, застенчиво прикрывавшим чуткие, слегка оттопыренные уши, коими Шлома щедро наделил потомство, включая Леночку, Бебу и Софу.
И в музыке – те же всплески и раскаты, неумолимое приближение урагана. Чумовая энергия хлестала через край, когда он несся в русле какой-нибудь румынской дойны, польской мазурки, венка еврейских песен или сплошь без остатка растворялся в ритмах «понтийских степей», цыганских и бессарабских напевов, песнях сефардов, ту же хабанеру Иона так отжаривал на скрипочке или чардаш – будьте уверены!
Одно объединяло его чрезмерно пестрый репертуар – взрывная сила и разлетающиеся в стороны ошметки мелодий.
Кто видел Иону играющим «Шалом», «Цып, цып,
Голова запрокинута ввысь, тело его во мгле, лицо возникает из слепящего света или из кромешной тьмы, подошвы дымятся – слушайте, это разбушевавшаяся стихия.
И тот же конек в композиции, что у Шломы: вопреки всяким правилам, Иона с лету сплавлял воедино какие-то клочья, фрагменты, выхваченные из романсов, баллад и рапсодий, резко обрывал их на полуслове и без всякой на то мелодической, гармонической и ритмической подготовки, чисто по наитию вворачивал новые, прислушиваясь только к своему чувству, следуя одному ему ведомым законам.
Да, ничего не попишешь, каждый из нас – лишь веточка на древе своего рода, зеленый побег, продленье колеи, которой мы порой не видели, не знаем, не застали, а вот поди ж ты – проклюнется чудесный талант или порочная наклонность, откуда что взялось? А это из тьмы веков полыхнет в нас искра из отгоревшего костра на берегу вечного моря.
