Оно всегда быстрее — и оно всегда встаёт перед твоим лицом, чтобы над тобой посмеяться. Посмотреть, выдержишь ты или сломаешься.
Оно всегда над тобой смеётся, обнажая твою истинную суть.
Моя спрятана была так глубоко, что я сама забыла о ней. Пока она была в темноте, её не существовало, но всегда наступает момент, когда кто-то включает свет.
Всегда найдется человек, который дёрнет за молнию, снимая с тебя костюм другого человека. В моём случае это была Вера — это всегда была Вера, которая знала меня лучше, чем кто-либо другой.
— Юля, это правда? — встревоженный голос Иры находит меня с порога, когда я возвращаюсь домой после долгого шатания на морозе. Мне не удаётся даже сделать передышку — сердце снова подскакивает, и я дёргаюсь всем телом, вешая пальто. — Ты… встречаешься с учителем…
Почему-то в её глазах ужас неведомых масштабов. Ира, это вовсе не было так страшно.
— Мою дочь трахает взрослый мужик, а я об этом ни сном ни духу! Воспитали, называется! — звучит возмущённый крик отца из кухни, и я брезгливо закатываю глаза. Наверняка уже пьёт. Конечно, горе-то какое. Впервые лет за семнадцать вспомнить, что у тебя существует дочь.
— Нет, — спокойно говорю я Ире. — Просто сплетни ходят. Из-за наших дополнительных занятий.
Технически — это была правда. Сплетни ходят, и мы не встречаемся. Мы чёрт возьми что. Мы вообще ни черта не мы — есть только я, и есть он.
— Вера говорила, что ты будешь отрицать, — она трёт виски пальцами, прикрывает глаза, а потом страдальчески смотрит на меня, как ни в чем не бывало идущую на кухню. Она идёт за мной так неуверенно, словно боится ко мне даже прикоснуться. Я наливаю воды в стакан, замечая полупустую бутылку виски на столе. И отца, который, раскачиваясь на стуле, блеет: «О, явилась не запылилась!» — Господи, какой скандал, и за что это нам!
Я всегда помнила о том, что каждый в этой жизни за себя. Поэтому не винила Веру. Я ударила её, она ударила меня в ответ, и чего-то подобного я и ожидала. Это было правильно.
Удивительно было только то, как в один момент вы из самых близких друг другу людей становитесь врагами. И эту черту уже никогда не сдвинуть обратно.
— Что ещё она вам нарассказала? Вы в курсе, что мы с ней поссорились, и она мне так мстит?
— Она всего лишь заботится о тебе, Юля, это ненормально…
— Это тоже твоя подружка подстроила? — чего я не ожидаю, так это голоса деда. Я с детства не понимала, как он это так умеет — чтобы каждая нотка была проникнута невесомым, но таким давящим презрением. Так, чтобы каждый человек в комнате замолкал. Потому что это звучало как гром. — Я не ожидал от тебя такой глупости!
Фотографии летят на стол. Наши с ним селфи, которые я с обратной стороны подписывала сопливыми цитатками. Меня не ужаснули фотографии. Меня заставили покраснеть эти
Но я всё равно с разбегу вмазала в деда свой взгляд, чтобы не быть похожей на загнанного в угол щенка. Даже несмотря на то, что глаза испуганно округлились, и я помню, как участилось моё дыхание, как обострился мир вокруг меня. Даже несмотря на то, что сердце у меня выскакивало из груди, готовя организм к возможности бежать. Бей или беги — извечная дилемма. Я заставляла себя выбирать драться.
Дед рылся в моих вещах. Ну, конечно, не стоило и ожидать другого — он ни за что не упустит возможность вернуть утраченный контроль.
Наши с ним отношения всегда напоминали войну — он бил меня своим снисходительным равнодушием, так красноречиво говорящим, что я всегда недостаточно хороша, а я изо всех сил старалась покорить его. Я никогда не была собой. Я была продолжением деда, снаружи великолепным, внутри — всегда недостаточным.
Во мне не было ничего от меня — даже то, как я воинственно поднимала подбородок. Я — лишь рука с оружием, слишком тяжёлым для меня. И больше ничего. Я лишь злость. И больше ничего.
Некоторые вещи неизменны — ты уже вряд ли узнаешь, какой ты могла бы быть без ножа. Какая ты настоящая.
Некоторые маски просто срастаются с кожей.
— Какой позор, да? Юдина встречается с нищим учителем, — процедила я сквозь сжатые зубы, не подозревая, что взгляд у меня был как у загнанной дичи.
Я поняла всё это в тот ужин, когда я рассказала ему про конференцию.
Некоторые вещи неизменны — но увидеть себя с приросшим к руке ножом было словно удар по голове. Потому что на другой стороне стола, за которым все смеются, на тебя тоже направлен нож.
Откуда у меня этот нож я не хочу его заберите я не хочу быть убийцей мне страшно — а потом тебе приходится его использовать. И так до конца жизни.
Только у тебя не получается сделать ему больно так же, как тебе. Ты всё ещё дрожишь, и ты всё ещё не знаешь чужих болевых точек, потому что тебе семнадцать. Ты просто ещё не умеешь так хорошо.