— Человечество решит проблемы голода и холода, научится повелевать климатом, поднимется высоко в воздух, покорит самые дальние уголки Вселенной. И это только начало. Наука движется семимильными шагами, но… — тут доктор на миг замолчал, с задумчивым видом прихлебнув кофе, потом закончил свою мысль. — Скажу вам откровенно, Дима. Я служащий Центра, сам работаю с эфиром, и мне нельзя говорить об этом, но… в последнее время меня не покидает ощущение, что эфир ведет себя как-то не так. Он словно играет с нами. Знаете, как добрый дядя катает на спине детей, но только до той поры, пока они не расшалятся и не станут лягать его пятками в бока. Вот тогда он может рассердиться и даже отшлепать проказников по мягкому месту. Вот этих детишек и напоминают мне нынешние ученые. Похоже, они не совсем понимают, с чем имеют дело. Иногда я опасаюсь, как бы в один прекрасный день все наше благополучие не обернулось катастрофой. Мы пользуемся благами эфирной энергии, но не умеем управлять ею. Но я вам этого не говорил.
Его умный, еще минуту назад пылающий взгляд неожиданно потух, принял привычное равнодушно-холодное выражение, и доктор вернулся к забытому кофе. Но своей репликой он только еще больше раздразнил мое любопытство.
— Доктор, а как вы оживили меня? С помощью эфира? Вы никогда об этом не рассказывали…
Он вздрогнул от моего вопроса, подумал, поиграл мыслями, но все-таки ответил.
— Официально да, вас вернули к жизни при помощи эфира. В специальном аппарате с помощью эфирной субстанции мощный компьютер, говоря простым языком, отремонтировал ваши клетки на молекулярном уровне. Но я не был уверен в удаче эксперимента. Вы были мертвы слишком долго. Все предыдущие эксперименты заканчивались неудачей. Мы могли восстановить клетки, могли даже запустить сердце, но восстановить функции мозга не могли. Не знаю, как нам удалось вернуть к жизни вас. Наверное, вы просто счастливчик. До вас эту же самую процедуру прошли девятнадцать человек, и не один не воскрес. За двадцать лет опытов сменился не один врач, много говорилось о бесполезности и нецелесообразности подобных экспериментов. И только один человек в мире настаивал на их продолжении. Он вкладывал в программу огромные деньги. И больше других заботился о вашем мертвом теле, Дима.
— Кто — он? — выдохнул я, с трудом справляясь с охватившим меня волнением.
— Этого я вам пока не могу сказать. Не настаивайте, — покривился он, упреждающе подняв вверх вытянутый указательный палец. — Признаюсь, что я до сих пор не понимаю, как вы вернулись в этот мир. Меня не покидает ощущение, что вы проделали это без нашей помощи. Просто мы в нужный т момент оказались рядом. Знаете, иногда мне хочется разглядеть нимб над вашей головой. Кажется, что он обязательно должен там быть. Кто вы, Дима? Святой?…
После того разговора я всю ночь не мог уснуть. Теперь мне многое стало ясно. Теория Радзиевского не умерла, она продолжала жить и развиваться после его смерти, и даже нашла претворение в жизнь. Наверняка, все нынешнее земное эфирное благополучие, о котором говорил доктор Зотов, зиждилось на основе тех записей Радзиевского, которые я передал Рите. Только этим мог я объяснить невероятный скачок в науке, который произошел за прошедшие двадцать лет. И если это было правдой, то опасения доктора Зотова не были лишены оснований. Ведь Рите я передал не все записи. Самые важные, в которых говорилось о том, как совладать с эфирной энергией, я ей так не отдал. Но я не отдал их и коротышке, который в меня стрелял на вокзале. У кого же они тогда? Лишь под утро память подбросила мне верный ответ: да ведь я отдал записи случайному оборванцу с вокзала! Как его звали? Ах да, Профессор…
Воспоминания потоком хлынули на меня. Впервые за все время, проведенное в стенах Центра, я почувствовал острую ностальгию, будто жил где-то вдали от Родины и теперь всеми силами стремился вернуться обратно. Я и в самом деле хотел выбраться из клиники. Меня снедало желание поскорее посмотреть на окружающий мир, на то, как он изменился, найти Риту… С самого момента воскрешения я чувствовал вину перед ней, представлял, как ждала она меня в машине, как бросилась искать и нашла, уже бездыханного… Я был уверен, что она тоже любила меня. Ее образ по-прежнему ярко жил в моем сердце и одно только упоминание ее имени неизменно вызывало сладкий восторг в моей груди. Я рвался на волю, о чем и сообщил на следующий день доктору Зотову.
Он задумчиво посмотрел на меня и велел пройти к нему в кабинет.
— Я совершенно здоров, — жарко доказывал я ему, а он, сохраняя молчание, мрачно посматривал на меня. — Физически чувствую себя превосходно.
