Выйдя из «шкафа», я обогнул край стола, и, неслышно скользя по начищенному паркетному полу, приблизился к человеку в кресле. Теперь я мог разглядеть его во всех подробностях. Передо мной словно на троне возвышался, несомненно, пожилой человек, но крепость и упругость его кожи поражала. На вид ему можно было дать не больше сорока пяти, и только взгляд выдавал, что возраст этого человека должен был быть весьма почтенный. Я с интересом изучал его сухое, вытянутое лицо, силясь вспомнить, где и когда мог его видеть. Меня не покидало ощущение, что мы знакомы. Но я никак не мог откопать в недрах памяти имени этого человека.
В свою очередь, он тоже очень внимательно меня изучал. Его стальной, холодный взгляд пробегал по мне снизу доверху, точно ощупывал миллиметр за миллиметром все мое тело. И хоть я уже догадался, что передо мной был тот самый грозный глава корпорации «ВЯЗиС», который, по словам доктора Зотова, беспокоился обо мне больше всех остальных людей на свете, меня все же одолевали огромные сомнения. Он смотрел на меня, как удав на кролика, будто хотел заворожить перед смертельным броском. И тот лед, что ломался при этом в его взгляде, вовсе не радовал, а наоборот, тревожил меня.
— Присаживайтесь, — наконец, смилостивился он, и я тут же устало рухнул на ближайший стул. — Вы Дмитрий Ремезов, журналист, близкий друг Викентия Радзиевского.
Я так и не понял, говорил ли он утвердительно или вопросительно, но на всякий случай согласно кивнул. В конце концов, глупо было отпираться. Уж за двадцать лет он мог узнать обо мне все, что хотел.
— Я ждал вас, — сказал моложавый старик. — Ждал еще двадцать лет назад. К сожалению, тогда нам так и не удалось встретиться. Обстоятельства — они всему виной. Кое-кто объявил на меня тогда охоту. Да и на вас тоже, если не ошибаюсь.
— Кто вы? — холодея, прошептал я.
— Академик Вяземский к вашим услугам, — произнес он и рассмеялся, словно железом заскрежетал. — Я надеялся, что вы меня узнаете. Я бы вас точно узнал.
— Вяземский? Но… вы же мертвы! Я сам видел, как ваш труп увозили на «скорой».
Академик продолжал смеяться. Потом внезапно стих, посерьезнел лицом и уставился на меня презрительным взглядом.
— А вы разве не были мертвы еще две недели назад? Эх, молодой человек, как все же плохо вы разбираетесь в людях, — притворно вздохнул он. — Разве мог я умереть, не закончив дела всей моей жизни? Я не Радзиевский, и не мог так поступить. О, предвижу вашу реакцию! Знаю, как дорог вам был этот человек, и поэтому не буду спорить. Действительно, Радзиевский немного опережал меня в исследованиях. Признаюсь и в том, что это, в какой-то мере, задевало мое самолюбие. Все-таки я — академик, ученый с мировым именем. А кто он? Выскочка, самоучка, бывший инженеришка, директор завода — никто в научном мире.
— Как вы можете так говорить?! Вы же вместе работали над теорией эфира! — напомнил я. — А Радзиевский вообще считал вас близким другом.
— Вот именно, что вместе, — хмуро обронил Вяземский. — Но друзьями мы никогда не были. Слишком разные у нас были уровни социального положения и развития. Но мне приходилось терпеть его общество, ради науки. Я изучал эфир всю свою жизнь, но так и не сумел добиться чего-то важного. А ему потребовалось всего несколько лет, чтобы превзойти не только мои достижения, но и своими несвоевременными открытиями поставить всю науку под сомнение. Я не мог этого допустить. А он только бы все погубил.
Только тут до меня начал доходить скрытый смысл его слов.
— Так вы на самом деле хотели ему помешать, а не помочь? — озарило меня. — А я думал, что вы заодно. Радзиевский верил вам, как родному брату.
