Я умолк. Свет изменился. Никто не шевелился, и воздух был неподвижен, но свет факелов колебался, ибо дрожали державшие факелы руки. Я не видел больше короля: между нами заструилось пламя. Сквозь потоки света и лестницы огня мчались тени, пещера наполнилась глазами, крыльями, тяжелым топотом копыт и алым натиском огромного дракона, склонившегося над своей добычей…
Голос кричал, высокий и монотонный, задыхающийся. Я не мог перевести дыхание. Меня ломала боль, она распространялась от паха и живота, как кровь, хлещущая из раны. Я ничего не видел. Я чувствовал, что мои руки выворачивает и вытягивает. Голова болела, поверхность скалы была твердой, по скуле струилась вода. Я потерял сознание, и меня схватили, когда я упал, и убивали меня: это моя кровь сочилась из тела в озеро и укрепляла фундамент их разваливающейся башни. Я бился в припадке удушья.
Руки мои, невзирая на боль, скребли камень скалы, глаза были открыты, но видеть я мог лишь водоворот знамен, и крыльев, и волчьих глаз, и хватающие воздух перекошенные рты, и горящий, как головня, хвост кометы, и падучие звезды, проносящиеся сквозь кровавый дождь.
Боль снова пронзила меня, раскаленным ножом войдя во внутренности. Я вскрикнул, и вдруг мои руки обрели свободу. Я выбросил их вперед, отгораживаясь от пылающих видений, и услышал свой собственный голос — вещающий, но что именно я вещал, не помню. Передо мной вращался и распадался вихрь видений; наконец он взорвался невыносимым светом и затем снова пропал во мраке и тишине.
Стены комнаты, где я проснулся, были великолепно украшены расшитыми драпировками, из окна, ложась яркими полосами на дощатый пол, лился солнечный свет. Осторожно, прислушиваясь к ощущениям в конечностях, я шевельнулся. Кажется, они не пострадали. От головной боли и следа не осталось. Я был раздет, укутан в мягкие, теплые меха; мог двигать конечностями без малейшего усилия. Удивленно прищурился в сторону окна, потом повернул голову и увидел стоявшего у кровати Кадаля, на лице которого проступало облегчение — так нарастает свет с уходом облака.
— Пора бы уже, — сказал он.
— Кадаль! Клянусь Митрой, как славно тебя видеть! Что случилось? Где мы?
— В лучших покоях для гостей Вортигерна, вот мы где. Ты задел его, юный Мерлин, ты задел его за живое.
— Неужто? Не помню. Лишь впечатление, что за живое задевали меня. Ты хочешь сказать, что они больше не собираются убить меня?
— Убить тебя? Скорее уж посадить тебя в священную пещеру и приносить тебе в жертву девственниц. Жаль, что пропадут впустую. Может, и мне перепало бы немного этого добра.
— Отдаю их тебе. О, Кадаль, как же здорово видеть тебя! Как ты попал сюда?
— Я только-только добрался до ворот женского монастыря, когда прибыли за твоей матерью. Я слышал, как они спрашивали о ней и говорили, что взяли тебя и что повезут вас обоих завтра на рассвете к Вортигерну. Я потратил полночи, чтобы отыскать Маррика, и другую половину, пытаясь добыть приличного коня — мог бы и поберечь усилия, все равно пришлось довольствоваться той клячей, что ты купил. Даже при том шаге, каким вы ехали, ко времени, когда вы добрались до Пеннэла, я уже отставал от тебя почти на день. Нельзя, правда, сказать, что я хотел догнать тебя, пока не узнал, куда ветер дует… В конце концов я прибыл сюда — вчера, в сумерках — и обнаружил, что здесь все гудит, как в развороченном улье. — Он издал короткий лающий смешок. — Только и слышно: «Мерлин то», «Мерлин се»… тебя уже называют «королевским пророком»! Когда я представился твоим слугой, меня приволокли сюда, не чуя под собой ног. Здесь, кажется, не очень-то много желающих приглядывать за волшебниками твоего класса. Ты в состоянии что-нибудь съесть?
— Нет, вернее, да. Да, неплохо бы. Хочется есть. — Я приподнялся и, откинувшись на подушки, сел. — Минутку, ты сказал, что прибыл сюда
— Ночь и еще день. Солнце уже клонится к закату.
— Ночь и день? Но тогда… Кадаль, что сталось с моей матерью? Ты знаешь?
— Она уехала, живая и здоровая уехала домой. Не беспокойся за нее. А теперь, пока я буду тебе рассказывать, поешь. Вот.
Он принес поднос с чашей исходящего паром бульона и блюдом мяса, с хлебом, сыром и сушеными абрикосами. На мясо я и смотреть не мог, но остальное, пока Кадаль рассказывал, я съел.
— Она и ведать не ведала, что пытались с тобой сделать, и даже что из этого вышло. Когда прошлой ночью она спросила, где ты, ей сообщили, что ты «устроен по-царски и в высокой милости у короля». Ей сказали, что ты, образно выражаясь, плюнул в глаза священникам и изрек пророчество, которому соломоновы в подметки не годятся, а ныне с удобствами устроен спать. Сегодня утром она приходила посмотреть на тебя и удостовериться, и застала тебя спящим как дитя, после чего уехала. Мне не удалось поговорить с ней, но я видел, как она уезжала. Поверь, ее сопровождали, как члена королевского дома, с ней был конный отряд, а сопровождавшим ее женщинам предоставили носилки почти такие же роскошные, как ей самой.
