Местами долина расширяется и переходит в зеленеющие луга, однако воды прилива поднимаются вверх по реке на много миль, и нередко зимой луга эти оказываются погребены грохочущим желтым потоком наводнения, ибо великий Уай не так тих, как кажется, и даже летом здесь есть глубокие заводи, где неторопливо шевелят плавниками большие рыбины, да и у стремнины достанет сил перевернуть рыбацкую лодку и утопить человека.
Много севернее тех мест, до которых доходят воды прилива, на широком извиве долины и стоят те две горы, что зовутся Довард. Та, что севернее, побольше, густо покрыта лесом и изрыта шахтами, населенными, говорят, дикими животными и разбойным людом. На той же, что зовется Малый Довард, леса пореже, так как она скалиста и над деревьями издалека видна ее венчающая крутые склоны вершина — самой природой созданная твердыня, столь неприступная, что укрепления на ней начали строить с незапамятных времен. Задолго даже до прихода римлян какой-то британский король построил себе на вершине крепость, которая, благодаря своему господствующему над окрестностями расположению, а также естественной защите скал и реки, стала грозной твердыней. Вершина горы была широкой и ровной, а склоны ее крутыми и скалистыми, и хотя было там одно место, где вдали от обстрела можно поднять на вершину осадные машины, дальше снова начинались утесы, где машины становились бесполезными. Везде, кроме этого места, чтобы добраться до внешней стены крепости нужно было преодолеть двойной вал и ров. Однажды ее пришлось осаждать самим римлянам и лишь потому они взяли ее, что двери им открыла измена. Случилось это во времена Каратакуса. Довард, как и Троя, был такой крепостью, которую следовало брать только изнутри.
И на этот раз она была взята изнутри. Но не изменой — огнем. То, что случилось там, ведомо всем. Люди Вортигерна едва успели устроиться после головоломного бегства от Сноудона, когда вверх по долине реки Уай подошла армия Амброзия и встала лагерем точно к западу от горы Довард в местечке, называвшемся Ганарев. Мне не доводилось слышать, каким запасом продовольствия располагал Вортигерн, однако крепость содержалась в порядке и было известно, что за крепостными стенами два добрых источника, и не слышно, чтобы какой-нибудь из них иссяк, так что Амброзию могло потребоваться значительное время, чтобы взять ее правильной осадой. Но осаду-то он и не мог себе позволить — Хенгист тем временем собирал силы, а апрель открывал моря между Британией и Саксонским берегом. Кроме того, его британские союзники проявляли нетерпение и ни за что не согласились бы остаться здесь на длительное время для ведения осады. Все следовало сделать быстро.
Все было сделано быстро и жестоко. С тех пор поговаривают, что Амброзий поступил так из мести за своего давно убитого брата.
Я не верю этому. Его натуре противно было хранить так долго горечь об утрате, кроме того, он был в первую очередь полководцем и хорошим боевым командиром, а уж потом человеком. Им двигала только необходимость, и, в конце концов, жестокость самого Вортигерна.
Амброзий осаждал крепость обычным способом около трех дней. Там, где это возможно, он поднял наверх осадные машины и попытался прорвать оборону. Ему и правда удалось пробить две бреши во внешнем валу над тем, что по-прежнему зовут Дорогой Римлян, но когда он оказался перед внутренним валом, а его войска под обстрелом осажденных, он дал приказ отступать. Когда он осознал, сколько времени может занять осада и увидел, как даже за эти три дня стали потихоньку покидать его и действовать сами по себе британские войска — будто охотничьи псы, до которых дошел слух о саксонских зайцах, — тогда он решил не терять времени на осаду. Он отправил Вортигерну человека с предложением условий сдачи.
Вортигерн, видевший, должно быть, уход части британских войск и прекрасно понимавший положение, в котором оказался Амброзий, расхохотался и отправил посланца назад без ответа, но отрубив ему перед тем кисти рук и привязав их, завернутыми в окровавленную тряпку, к его поясу.
Шатаясь, гонец вошел в палатку Амброзия сразу после захода солнца на третий день осады и едва смог продержаться на ногах, чтобы передать то единственное сообщение, которое ему было велено доставить Амброзию.
— Они сказали, милорд, что ты можешь стоять здесь, пока вся твоя армия не растает и ты не окажешься таким же безруким, как я. У них много припасов, милорд, я видел, и воды…
Амброзий сказал лишь одно:
— Он сам приказал сделать это?
— Королева, — ответил посланец. — Это королева.
С этими словами он упал к ногам Амброзия, и из сочащейся кровью тряпицы у него на поясе выпали на пол две отрубленные кисти рук.
— Тогда мы выжжем это осиное гнездо с королевой и всеми, кто там есть, — произнес Амброзий. — Позаботьтесь о нем.
