Мог бы и не обманывать себя — старая привратница впустила меня и провела, не задавая вопросов, через внутренний дворик и далее вниз, по заросшему травой склону у реки туда, где была похоронена моя матушка. То было прекрасное место, зеленая площадка у стены, где на раннем тепле зацвели уже грушевые деревья и где над снежно-белыми цветами ворковали на солнце так любимые ею белые голуби. Из-за стены слышался мерный плеск реки, сверху, сквозь шелест деревьев, доносился звук колокола в часовне. Аббатиса приняла меня вежливо, но ничего не смогла добавить к письму, полученному мной вскоре после смерти матушки и переданному мной отцу. Я оставил деньги на молитвы за упокой души и на резное каменное надгробие и, уходя, сунул в седельную сумку ее серебряный с аметистами крест. Лишь один вопрос не осмелился я задать, даже когда девушка, не Кэри, принесла мне вина освежиться. И наконец, так и не задав тот вопрос, я был препровожден к воротам и выведен на улицу. Здесь на мгновение мне показалось, что счастье улыбнулось мне, ибо отвязывая узду коня от кольца у ворот, я заметил глазевшую на меня сквозь решетку в калитке старую привратницу — она, несомненно, помнила золото, которое я дал ей в первый приход сюда. Но когда я достал монету и знаками предложил ей подойти поближе, чтобы прокричать вопрос ей в ухо, и даже когда, после троекратного повторения, смысл вопроса дошел до нее, она ответила лишь пожатием плеч и единственным словом «нету», что — даже если она правильно поняла меня — вряд ли могло помочь. В конце концов я сдался. В моем случае, сказал я себе, об этом следует забыть. Поэтому я выехал из города и вернулся на несколько миль к началу подъема в мою долину — но куда бы ни бросил я взгляд, везде чудилось мне ее лицо, а в каждом наклонном луче солнечного света виделось золото ее волос.
Кадаль заново отстроил загон, который мы с Галапасом соорудили в зарослях боярышника. Теперь на нем появилась хорошая крыша и прочная дверь, сейчас там могли разместиться два больших коня. Один — видимо, конь Кадаля — был уже там.
Сам Кадаль, наверное, услыхал, как я поднимаюсь верхом по долине, ибо, едва я успел спешиться, он бегом спустился по тропе у скалы, принял уздечку из моих рук и, поднеся мои ладони к губам, поцеловал.
— Послушай, что случилось? — удивленно спросил я. Ему нечего было бояться за мою безопасность: я регулярно присылал о себе успокоительные известия. — Разве до тебя не дошла весть о моем приезде?
— Да, я получил ее. Но с тех пор прошло много времени. Ты хорошо выглядишь.
— И ты неплохо. Здесь все в порядке?
— Да, сам все увидишь. Если уж приходится жить в месте вроде этого, то есть немало способов неплохо в нем устроиться. А теперь пойдем наверх, ужин готов.
Он пригнулся, расстегивая у коня подпругу и предоставив мне одному подниматься к пещере.
Чтобы сделать все, что он сделал, времени у Кадаля было немало, но при всем том я был потрясен, это казалось маленьким чудом. Все стало по-прежнему на залитой солнцем зеленеющей лужайке.
Между зеленых завитков молодого папоротника сквозь траву проглядывали звездочки маргариток и анютиных глазок, спешили скрыться с глаз, юркнув в усыпанный цветами терновник, молодые кролики. Струилась кристально чистая вода, и в кристальной ее прозрачности на дне источника видны были серебрящиеся камешки. Над источником, в своей нише из папоротника, стояла резная фигурка божества; должно быть, Кадаль нашел ее, когда очищал источник от засорявшего хлама. Он нашел даже чашечку из рога. Она стояла там же, где всегда. Я отпил из нее, плеснул несколько капель богу и вошел в пещеру.
Прибыли мои книги из Малой Британии; вплотную к стене пещеры был приткнут огромный сундук, как раз там, где находился раньше ящик Галапаса. Там, где был его стол, стоял теперь другой, я признал его, это был стол из дворца моего деда. Бронзовое зеркало снова висело на своем месте. В пещере было чисто, сухо и приятно пахло. Кадаль сложил из камней очаг, в нем лежали теперь дрова — оставалось только зажечь огонь. Я почти ожидал увидеть у очага сидящего Галапаса, а на выступе у входа — сокола, устроившегося там в ночь, когда маленький мальчик со слезами на глазах покинул эту пещеру. Над скальным выступом в глубине, среди густых теней выделялась одна, особенно плотная, скрывавшая кристальный грот.
Ночью, когда огонь угас, я лег на подстилку из папоротника, завернувшись в одеяла и, слушая шелест листьев у входа в пещеру и чуть более далекое журчание ручья — единственные звуки, оставшиеся в этом мире, — закрыл глаза и заснул, как не спал с далекой поры моего детства.
