Поэтому люди теперь стаями слетались к Амброзию, призывали на него благословения разных богов, которым поклонялись, радостно прославляли его как короля, первого «Короля всей Британии», как первую блестящую возможность для страны объединиться в единое целое.
Другие поведали уже о том, как был коронован Амброзий и как начал он свои труды, став королем Британии; все это было даже записано, потому здесь я скажу лишь, что, как упоминал ранее, был при нем первые два года его правления, но затем, весной двадцатого года моей жизни, я оставил его. Я устал от советов и маршей, от долгих юридических дискуссий, в ходе которых Амброзий пытался вдохнуть жизнь в вышедшие из употребления законы, от бесконечных встреч со старейшинами и епископами, недели и месяцы гудевшими, как пчелы ради каждой капли меда. Я устал даже от строительства и проектирования — лишь этим я и занимался все те долгие месяцы, что провел с армией. Наконец стало ясно, что мне нужно оставить его, вырваться из-под окружавшего его сонма неотложных дел: бог не говорит с тем, у кого нет времени прислушаться к нему. Ум должен искать то, что может послужить ему пищей, и мне, наконец, стало ясно — все, что мне предназначено сделать, должно делаться среди покоя моих родных холмов. Таким образом, весной, когда мы прибыли в Винчестер, я направил послание Кадалю, затем разыскал Амброзия, чтобы сказать ему о своем уходе.
Он выслушал меня с отсутствующим видом: в те дни на него свалилось великое множество дел, и годы, которые раньше, казалось, минуют, не оставляя на нем следа, теперь обрушились тяжким грузом. Я заметил, что такое часто случается с теми, кто посвятил свою жизнь достижению дальнего света высокого маяка: когда они достигают вершины горы и некуда больше взбираться, а остается лишь подбрасывать дрова в огонь и поддерживать свет, то такие люди садятся рядом с огнем и стареют. Там, где раньше их грела яростная пульсация крови, теперь должен согревать извне огонь маяка. Так случилось и с Амброзием. Король, сидевший в своем высоком кресле в Винчестере и слушавший меня, не был уже тем молодым командиром, на которого я смотрел поверх заваленного картами стола в Малой Британии, и не был даже Посланцем Митры, направлявшимся ко мне через скованное морозом поле.
— Я не могу удерживать тебя, — сказал он. — Ты не офицер, ты всего лишь мой сын. И волен ехать, куда тебе угодно.
— Я служу тебе, и ты знаешь это. Но теперь я понял, как могу служить тебе наилучшим образом. Вчера ты упоминал о посылке войск в Каэрлеон. Кто едет с ними?
Он глянул в бумаги. Год назад он ответил бы, не задумываясь.
— Приск. Валенс. Может быть, Сидоний. Они отправляются через два дня.
— Тогда я поеду с ними.
Он посмотрел на меня. Вдруг он стал прежним Амброзием.
— Стрела из тьмы?
— Можно сказать и так. Я знаю, что должен ехать.
— Тогда езжай с миром. И когда-нибудь вернись ко мне.
Кто-то прервал наш разговор. Когда я покидал его, он уже вникал, слово за словом, в черновой проект нового свода городских законов.
Дорога из Винчестера в Каэрлеон хорошая, и погода выдалась на славу, солнечная и сухая, поэтому мы не стали задерживаться в Саруме, а пока было еще светло, направились дальше на север, прямо через Великую равнину. Почти сразу за Сарумом находится место, где был рожден Амброзий. Теперь я и припомнить не могу, как оно называлось до того, но уже в те времена называть его стали нынешним именем, Амберсбург или Эймсбери. Ранее мне не доводилось бывать в этих местах, и я намеревался осмотреть их, поэтому мы прибавили шаг и прибыли на место незадолго до захода солнца. Мы с офицерами удобно разместились в доме главы городского правления — был тот город чуть побольше деревни, но теперь он уже проникся сознанием того, что стал местом рождения короля. Неподалеку находилось и место, где много лет назад несколько сотен или даже больше знатных британцев были предательски убиты саксами и захоронены в общей могиле. Место это лежало несколько к западу от Эймсбери, по ту сторону круга камней, которые люди зовут Хороводом Великанов или Танцем Нависших Камней.
Я давно был наслышан об этом Хороводе и хотел взглянуть на него, поэтому когда отряд достиг Эймсбери и приготовился располагаться на ночь, я принес извинения хозяевам и выехал один верхом в западном направлении, через открытую равнину. Здесь долина расстилается миля за милей без единого холма или лощины, однообразие пейзажа нарушают лишь заросли колючего кустарника и дрока, да местами одинокий дуб, на котором ветра не оставили ни единого листочка. Солнце садится здесь поздно, и тем вечером, когда я направлял неспешный ход своего усталого коня на запад, на небе передо мной все еще трепетали последние лучи заходящего солнца, за спиной же на востоке грудились свинцово-серые вечерние облака и уже выглянула одинокая ранняя звезда.
