Это была не более чем вмятина в земле, она могла образоваться много лет назад, из-за падения одного из этих огромных камней, например. Или на месте могилы…
Поблизости не было ни одного камня, который мог бы сделать впадину такого размера, не было и признаков того, что здесь копали, здесь никто не был захоронен. Трава была ровной, выщипанной овцами или коровами, и мои ладони, когда я, опершись на них, медленно поднимался, приминали ароматные звездочки маргариток. Но еще лежа, я ощутил холодный удар снизу, неожиданный, как удар попавшей стрелы, и понял, что для того я и был приведен сюда. Я поймал коня, вскочил на него и отправился в путь — назад, в лежавший в двух милях отсюда город, где родился мой отец.
Мы прибыли в Каэрлеон через четыре дня и обнаружили, что все здесь изменилось самым кардинальным образом. Амброзий намеревался использовать этот город как один из трех главных опорных пунктов, наряду с Лондоном и Йорком, и работами здесь руководил сам Треморин. Стены были перестроены, мост починен, река расчищена, а берега ее укреплены, заново отстроен весь восточный квартал казарм. В старые времена окруженный невысокими холмами и защищаемый извивом реки военный городок в Каэрлеоне занимал огромную площадь; теперь не было нужды даже в половине ее, поэтому Треморин разобрал то, что оставалось еще от западного квартала казарм и использовал материал тут же, чтобы построить новые жилища, бани и несколько новых кухонь. Старые находились в состоянии не лучшем, чем баня во дворце в Маридунуме, и теперь «все солдаты Британии станут просить поставить их гарнизоном именно сюда», — сказал я Треморину, и он выглядел польщенным.
— Как раз вовремя успеваем, — заметил он. — Ходят слухи, что неприятности наши не кончились. Ты что-нибудь слышал?
— Ничего. Но если какие-то новости пришли недавно, то я и не мог их слышать. Мы ехали почти неделю. Что за неприятности? На этот раз, конечно, не Окта?
— Нет, Пасцентий. — Так звали брата Вортимера, сражавшегося бок о бок с ним во время восстания и бежавшего на север после смерти Вортимера. — Ты знаешь, что он уплыл в Германию? Говорят, он собирается вернуться.
— Если дать ему время, — сказал я, — то он непременно вернется. Если будут новости, напишешь мне?
— Написать тебе? Ты здесь не останешься?
— Нет. Я направляюсь в Маридунум. Ты ведь знаешь, там мой дом.
— Я забыл. Что же, может быть мы еще свидимся; я буду здесь еще какое-то время — мы начали строить церковь. — Он широко улыбнулся. — Епископ вьется надо мной, как овод: ему кажется, что мне следовало подумать об этом раньше, еще до того, как я потратил столько времени на мирские дела. Судачат и о том, что следовало бы поставить какой-нибудь памятник победам короля. Некоторые предлагают триумфальную арку, вроде тех, что ставили в старом Риме. И, конечно, здесь в Каэрлеоне считают, что мы должны возвести в память об этом церковь — в память о благодати божьей и о ниспослании ее Амброзию. Хотя сам-то я думаю, если уж кому из епископов и говорить о божьей благодати и о ниспослании ее королю, так это епископу Глостерскому — старый Элдад сражался на стороне короля, не уступая лучшим из нас. Ты видел его?
— Я его слышал.
Он рассмеялся.
— Ладно, во всяком случае, уж на эту-то ночь ты здесь останешься? Раздели со мной ужин.
— Спасибо. С удовольствием.
Мы проговорили до поздней ночи, он показал некоторые из своих планов и набросков и чрезвычайно настойчиво приглашал приезжать из Маридунума, чтобы посмотреть разные стадии строительства. Я обещал и на следующий день в одиночестве покинул Каэрлеон, отвергнув в равной мере лестную и настоятельную просьбу коменданта лагеря позволить ему выделить для меня сопровождающих. Я настоял на своем отказе и незадолго до заката солнца увидел наконец родные холмы. На западе собирались дождевые облака, но перед ними ярким занавесом висели косые лучи солнца. В день вроде этого становилось понятно, почему зеленые холмы Уэльса называют Черными горами, а пролегающие между ними долины — Золотыми долинами. Столбы солнечного света заливали золотом деревья долин, и холмы высились на свинцово-сером, а местами и черном фоне, подпирая вершинами небо.
Поездка заняла два дня, я ехал не спеша, замечая по пути, как край этот возвращается к процветанию и мирной жизни.
Строивший стену земледелец едва глянул в мою сторону, когда я проезжал мимо, а гнавшая небольшое стадо овец юная девушка приветливо улыбнулась мне. И когда я добрался до мельницы на берегах Тиви, она, похоже, работала как обычно; во дворе лежала груда мешков с зерном, и до меня доносилось пощелкивание вращающегося колеса.
Я миновал ведущее к пещере ответвление тропы и направился прямо в город. Пожалуй, говорил я себе, первой моей обязанностью и заботой должно стать посещение обители Святого Петра, чтобы спросить о смерти матушки и узнать, где она похоронена. Но когда я спешился у ворот женского монастыря и поднял руку позвонить, по тому, как забилось сердце, я понял, что лгал себе.
