— Значит, ты видел войско моего мужа и вооруженных слуг. Как ты полагаешь, что случилось бы, поговори я с Утером? Я не могла открыто ответить ему, а встреться я с ним тайно — даже если бы мне это удалось — через час в Лондоне об этом знал бы уже каждый второй. Конечно же, я не могла переговорить с ним или послать ему записку. Единственной защитой было молчание.
Я медленно произнес:
— Если бы в записке было сказано, что ты верная и преданная жена, и что он должен обратить свой взгляд в какую-либо иную сторону, то такую записку можно было бы передать ему в любой момент и с любым гонцом.
Она улыбнулась. Затем склонила голову. Я втянул в себя воздух.
— Ага. Это мне и нужно было знать. Ты откровенна, Игрейна.
— А какой смысл лгать тебе? Я ведь о тебе наслышана. О, я, конечно, не верю всему, что говорится о тебе в песнях и россказнях, но ты умен, холоден и мудр, и говорят, что ты ни одной женщине не любовник и ни одному мужчине не друг. Поэтому ты способен выслушать и вынести суждение.
Она опустила взгляд туда, где поверх покрывала лежали ее руки, затем снова посмотрела на меня.
— Но я верю, что ты можешь видеть будущее. Я хочу, чтобы ты поведал мне о нем.
— Я не предсказываю судеб, как старуха. Ради этого ты и послала за мной?
— Тебе ведомо, зачем я за тобой послала. Лишь с тобой я могу говорить наедине, не возбуждая тут же в муже гнева и подозрений — и к тебе прислушается король.
Хотя она была всего лишь женщиной, причем молодой, и лежала в кровати, а я смотрел на нее сверху вниз, выглядело это, будто она была королевой и давала аудиенцию. Она прямо смотрела на меня.
— Король уже говорил с тобой?
— Ему нет нужды говорить со мной. Все знают, отчего он хворает.
— И ты скажешь ему то, что только что узнал от меня?
— Это будет кое от чего зависеть.
— От чего? — требовательно спросила она. Я сказал, выделяя каждое слово:
— От тебя самой. Пока что ты вела себя мудро. Веди ты себя менее осмотрительно и будь в речах менее осторожна, может быть, уже возникли бы осложнения или даже началась война. Я понимаю так, что ты здесь не позволяла себе ни на мгновение остаться одной или без охраны, ты позаботилась о том, чтобы все время быть на виду.
Мгновение она молча смотрела на меня, брови ее приподнялись.
— Разумеется.
— Многие женщины — особенно желающие того, чего желаешь ты, вряд ли были бы способны на такое, госпожа Игрейна.
— Я не из числа «многих женщин».
Она почти выкрикнула это и вдруг села, отбросив за спину свои темные волосы, и откинула покрывало. Пожилая женщина схватила длинное голубое одеяние и поспешила к ней. Игрейна набросила на себя это платье прямо поверх белой ночной рубашки и, соскочив с кровати, направилась торопливым шагом через комнату к окну.
Когда она поднялась на ноги, стало видно, что для женщины у нее высокий рост, а фигура такая, что зацепило бы и человека покрепче, чем Утер. Шея ее была длинной и стройной, осанка грациозной. Темные, ничем не заколотые волосы свободно сбегали на спину. Глаза ее были голубыми, но не яркой голубизной утеровых глаз, а глубокой, темной голубизной, встречающейся у кельтов. Гордо очерченный рот. Она была прелестна, не просто забава для мужчин. Если Утер получит эту женщину, подумалось мне, ему придется сделать ее королевой.
Она остановилась, чуть не дойдя до окна. Подойди она вплотную, ее могли бы увидеть со двора. Нет, она никогда не теряет головы.
Обернулась.
— Я дочь короля и происхожу из королевского рода. Разве не ясно тебе, как я должна вести себя, даже при тех мыслях, что овладели мной сейчас? — И она повторила с горячностью: — Разве не ясно? В шестнадцать лет меня выдали замуж за герцога Корнуэльского; он хороший человек; я чту и уважаю его. Пока не приехала в Лондон, я была почти уверена, что мне предстоит зачахнуть и умереть там, в Корнуолле, но он взял меня сюда, и здесь это произошло. Теперь я знаю, что мне нужно, но получить желаемое не в моих силах, не в силах жены Горлойса Корнуэльского. Так что же, по-твоему, я должна была делать? Мне оставалось лишь ждать и молчать, ибо от молчания моего зависела не только моя честь, честь моего мужа и моего дома, но и безопасность того королевства, ради которого умер Амброзий и которое сам Утер скрепил огнем и кровью.
Она отвернулась, сделала два быстрых шажка в сторону, затем назад.
— Я не потаскушка Елена, ради которой люди сражались, умирали и губили царства. Я не стану ждать на стене, пока не достанусь в качестве приза какому-нибудь крепко сбитому победителю. Я не могу так обесчестить и Горлойса, и короля в глазах людей. И я не могу отправиться к нему тайком и обесчестить себя в моих собственных глазах. Да, я влюбленная женщина. Но я Игрейна Корнуэльская.
Я холодно бросил:
— Значит, ты намерена ждать, пока не сможешь прийти к нему с честью в качестве его королевы?
— А что мне еще остается делать?
— Это я должен передать Утеру?
Она молчала. Я продолжал:
— Или ты призвала меня сюда предсказать будущее? Например, сколько лет жить еще твоему мужу?
Она по-прежнему молчала.
