Он тоже смотрел на вершину скалы, где высоко над нами вздымался замок. Когда на мгновение в тучах появился разрыв, я успел заметить в неверном свете стены замка, как бы выраставшие из скалы. Под ними круто, почти отвесно уходили вниз скалистые обрывы, опускавшиеся к самим грохочущим волнам. Между мысом и материком, соединяя замок со скалой на большой земле, пролегал естественный скальный мостик, его отвесную стену море отполировало, как лезвие меча. От того участка берега, где стояли мы, не было другого пути, кроме как по лощине; отсюда нельзя было подняться ни к крепости на материке, ни на скальную перемычку, ни на скалу с замком. Неудивительно, что здесь не ставили часовых. А тропу к тайному входу всего лишь один человек мог защищать против целой армии.
Кадаль заговорил:
— Я поставлю коней вон туда, под нависшую скалу, там хоть какое-то укрытие. И ради меня, если не ради этого томящегося от любви господина, постарайся не опоздать. Если они там наверху только заподозрят, что здесь что-то неладно, мы окажемся заперты, как крысы в крысоловке. Ты ведь понимаешь, что они могут закупорить эту проклятую маленькую лощинку так же шустро, как и перегородить перемычку? И выбраться отсюда можно будет только вплавь, а мне об этом и думать даже не хочется.
— Мне тоже. Успокойся, Кадаль, я знаю, что делаю.
— Я верю тебе. Сегодня ночью ты какой-то такой… То, как ты обращался только что к королю, не выбирая слов и короче, чем говорил бы со слугой. И он ничего не сказал, ни слова, просто делал, как ему было велено. Да, я вижу, ты и правда знаешь, что делаешь. И это к добру, господин мой Мерлин, ибо будь это не так, получилось бы, что ты подвергаешь опасности жизнь короля Британии ради одной ночи страсти?
Я сделал то, чего никогда не делал до того и редко после. Я протянул руку и положил ее поверх руки Кадаля, на кулак, в котором были зажаты поводья. Кони уже успокоились и стояли мокрые и несчастные, они опустили головы и жались друг к другу на ветру. Я сказал:
— Если Утер сегодня ночью войдет туда и возляжет с ней, то в глазах бога, Кадаль, все остальное будет иметь значения не больше, чем капля морской пены вон там на берегу, пусть даже его убьют потом прямо в постели. Я уверяю тебя, в результате того, что свершится этой ночью, появится король, чье имя станет щитом и опорой людям до тех пор, пока эта прекрасная земля, от моря до моря, не погрузится в морскую глубь, на которую опирается, и люди не покинут землю, чтобы жить среди звезд. Ты думаешь, Утер — король, Кадаль? Он всего лишь регент короля, явившийся до и ради того, который явится после, короля на все времена. А сегодня он и того меньше — он орудие, а она сосуд, а я… я дух, слово, я сущность, сотканная из воздуха и тьмы, и делать или не делать что-либо не более в моей воле, чем сотворить нечто по своей воле тростинке, клонимой на посланном богом ветру. И ты, и я, Кадаль, мы оба беспомощны, как мертвые листья на поверхности вод этого залива. — Я убрал свою ладонь с его руки. — За час до рассвета.
— До встречи, милорд.
Я оставил его и вместе с шедшим следом Ульфином двинулся за Ральфом и королем по гальке к подножию черного утеса.
Не думаю, что теперь, даже при свете дня, смог бы я снова найти ту тропу без проводника, не говоря уж о том, чтобы самому пройти по ней. Первым шел Ральф, за ним, положив ему на плечо руку, двигался король, я, в свою очередь, держался за складку утеровой накидки, а Ульфин — за мою. Слава Богу, когда мы приблизились вплотную к скале, на которой стоял замок, она защитила нас от ветра; иначе, без этого укрытия, подняться было бы совершенно невозможно, нас сдуло бы со скалы, как перышки. Но от моря нас не защищало ничто. Волны, должно быть, вздымались на высоту сорока футов, а самые большие, огромные валы, с ревом громоздились перед нами, как башни, и обдавали солью в добрых шестидесяти футах над берегом.
В одном лишь дикое кипение моря шло нам на пользу — его белизна вновь отражала вверх тот тусклый свет, что сочился с неба. Наконец мы увидели над своими головами основание замковых стен там, где они врастали в скалу. Даже в сухую погоду на стены было бы невозможно взобраться, а в ту ночь влага бежала по ним ручьями. Я не видел никакой двери, ничто не нарушало ровной поверхности мокрых, сложенных из сланцевых плит стен. Ральф не замедлил шаг, он вел нас все дальше вдоль стен к смотревшему на море выступу скалы.
