Я откинул одеяло и уселся. Когда прекратилась эта ужасная качка, я вновь почувствовал себя на ногах довольно уверенно — даже хорошо, с какой-то легкой и чистой пустотой, дарившей мне странное ощущение благополучия, с каким-то плывущим, немного нереальным возбуждением — вроде того могущества, которое иногда можно ощутить во сне. Я встал на колени на своей лежанке и огляделся.
На причале для работы были зажжены фонари, и свет их попадал внутрь через маленькое квадратное отверстие в борту. При этом свете я разглядел широкогорлый кувшин, еще стоящий на том же месте, и ломоть ячменного хлеба. Я вытащил из кувшина тряпичную затычку и осторожно попробовал воду. Она была затхлой, пахла тряпкой, но была пригодна для питья и смыла металлический привкус во рту. Хлеб оказался твердым как камень, но я размачивал его в воде, пока не смог отломить кусок и сунуть его в рот. Затем встал и приподнялся, чтобы выглянуть в отверстие.
Для этого мне пришлось зацепиться за край окошка и подтянуться на руках, найдя опору для ног на одной из соединявших переборки стяжек. Исходя из формы моей тюрьмы, я еще раньше предположил, что нахожусь в носовом трюме судна, теперь же убедился в своей правоте.
Судно стояло бортом к сложенному из камня причалу, где на столбах висела пара фонарей, и при их свете человек около двадцати солдат сгружали с судна тюки и увесистые ящики. Дальше от причала виднелся ряд массивных строений, похоже, там хранили товары, но сегодняшний груз, кажется, собирались везти в другое место. Поодаль от столбов с фонарями стояли фургоны, привязанные мулы терпеливо ждали. Сопровождавшие фургоны люди были в форме и при оружии, за разгрузкой присматривал офицер.
Судно было вплотную пришвартовано к причалу средней частью борта, как раз там, где находился трап. Удерживавший нос судна канат шел от поручней над моей головой к причалу, нос корабля, таким образом, отстоял от земли так, что между мной и берегом пролегало футов пятнадцать воды. Эта часть судна не была освещена; канат уходил вниз, в удобный клочок мрака, а дальше лежали еще более густые пятна темноты — контуры строений. Я, однако, решил, что следует подождать конца разгрузки и отъезда фургонов, скорее всего, вместе с сопровождающими их солдатами. Случай бежать представится позднее, когда на борту останется лишь вахтенный, а может быть и фонари уберут с причала.
Ибо я, конечно, должен бежать. Останься я здесь, единственной моей надеждой на спасение было бы расположение ко мне Маррика, а последнее, в свою очередь, зависело от исхода его беседы с Амброзием. И если по какой-нибудь причине Маррик не сможет вернуться и вместо него придет Ханно…
Кроме того, мне хотелось есть. Та вода и ужасный на вкус кусок размоченного хлеба заставили желудочные соки в бешеной пляске ринуться в совершенно пустой живот, и перспектива прождать два или три часа, прежде чем за мной кто-нибудь явится, была непереносима, не говоря уже о страхе перед последствиями такого возвращения. И пусть даже события примут самый лучший оборот, и Амброзий пошлет за мной, все равно, после того, как он узнает все, что ему будет нужно, я не смогу быть уверен в дальнейшем его ко мне благоволении.
Несмотря на блеф, спасший мою жизнь от его шпионов, сведения мои были достаточно скудны, и прав был Ханно в своей догадке — и Амброзий тоже это поймет — что как заложник я бесполезен. Мое полукоролевское происхождение могло произвести впечатление на Маррика и Ханно, но ни то, что я внук союзника Вортигерна, ни то, что я племянник сторонника Вортимера не очень-то расположит Амброзия к доброму приему.
Похоже было, что участь моя, каково бы ни было мое происхождение, грозила обернуться при удачном повороте дел рабством, а при плохом — бесславной смертью.
И дожидаться этого я был совсем не намерен. По крайней мере, пока отверстие в борту открыто, а канат тянется, лишь слегка прогибаясь, из какого-то места прямо надо мной к швартовой тумбе на причале. Эта шпионская пара, подумалось мне, так мало привыкла к обращению с пленниками моих размеров, что даже не обратила внимание на это отверстие в борту. Ни один мужчина, даже похожий на ласку Ханно, и думать бы не мог сбежать таким путем, а вот щуплый мальчишка — мог. Да и подумай они о таком, вспомнили бы, что плавать я все равно не умею, а канат бы не приняли во внимание. Но хорошенько рассмотрев его, пока висел, подтянувшись на руках, у отверстия в борту, я счел, что у меня должно получиться. Уж если по нему могли перебираться крысы, как раз сейчас одна попала в поле зрения, громадная отъевшаяся тварь, лоснящаяся от объедков, сползала вниз, к берегу, то мог и я.
Но следовало подождать. Между тем стало холодно, а я был не одет. Легко соскочив назад в трюм, я стал искать свою одежду.
