Разворачивайся судно медленнее, меня раздавило бы, когда оно ударилось о причал, или я утонул бы, оказавшись внизу, но судно рванулось быстро, как испуганный конь. Когда оно вздрогнуло, ударившись носом о причал, я оказался как раз над берегом, и этот толчок заставил меня разжать пальцы. Я полетел вниз, приземлился всего в нескольких дюймах от причальной тумбы и упал навзничь на твердую от мороза землю в тени у стены.
Приходилось поторапливаться, не думая об ушибах. Надо мной по палубе зашлепали босые ноги — вахтенный бежал посмотреть, что случилось. Я напрягся, перекатился, вскочил на ноги и бросился бежать раньше, чем его качающийся фонарь приблизился к борту.
Он что-то крикнул, но я уже успел спрятаться за угол здания и был уверен, что он меня не заметил. Даже если бы и заметил, мне все равно ничто не угрожало. Сначала он заглянул бы в мою тюрьму, но даже после этого вряд ли бы осмелился покинуть судно. На мгновение я прислонился к стене, прижимая к телу обожженные скольжением по веревке руки и давая глазам привыкнуть к темноте.
После полутьмы моей тюрьмы на это потребовалось всего несколько секунд, и я принялся живо осматриваться по сторонам, чтобы хоть как-то понять, где нахожусь.
Скрывающее меня строение было последним в ряду, а за ним, в противоположной от причала стороне, лежала дорога — прямая, посыпанная гравием лента, ведущая к скоплению огоньков в отдалении.
Это, без сомнения, был город. Ближе, там, где дорога терялась во тьме, виднелось медленно движущееся тусклое мерцание — должно быть, хвостовой фонарь последнего фургона. Больше нигде ничего не двигалось.
Без особого риска ошибиться можно было предположить, что столь хорошо охраняемые телеги должны направляться в ставку Амброзия. Я не представлял, смогу ли сейчас попасть к нему или вообще в какой-нибудь город или деревню; пока я был озабочен лишь тем, чтобы добыть какую-нибудь еду да найти теплое место, где мог бы спрятаться и поесть, а потом дождаться рассвета. Когда станет ясно, куда занесла меня судьба, бог, несомненно, и дальше направит меня.
Ему придется позаботиться и о моем пропитании. Первоначально я собирался обменять на еду одну из фибул, но теперь, плетясь следом за повозками, я подумал, что мне придется что-то украсть.
На самый крайний случай у меня был еще ломоть ячменного хлеба. А потом податься куда-нибудь и спрятаться до рассвета… Если Амброзий на «встрече», как упомянул о том Маррик, было бы просто безрассудно идти в его ставку и просить аудиенции у него сейчас же. Каково бы ни было мое чувство собственного достоинства, вряд ли его достаточно, чтобы обеспечить особое обхождение со стороны солдат Амброзия — появись я одетый подобным образом, да к тому же в его отсутствие. Придет день, а там посмотрим.
Подмораживало. Изо рта шел пар, серый в черном ледяном воздухе.
Луны не было, но высыпали звезды, яркие и пристальные, как волчьи глаза. На камнях дороги мерцала изморозь, она же звенела под копытами и колесами впереди. К счастью, ветра не было, от бега я немного согрелся, но не смел догонять медленно идущий обоз — и время от времени мне приходилось останавливаться и даже отходить.
Обжигающий холодом воздух проникал сквозь рваную мешковину, и я, пытаясь согреться, хлопал руками по телу.
К счастью, в укрытиях недостатка не было; придорожные кусты, иногда целыми зарослями, а когда и одиночные, были причудливо изогнуты ветром, да так и замерзли — но все еще тянули следом за ним свои негнущиеся пальцы. Среди кустов стояли громадные камни, их очертания вырисовывались на фоне звездного неба. Первый из них я принял за огромный дорожный столб, но потом заметил другие, стоявшие рядами, торчащие из земли, как оголенные бурей аллеи деревьев. Или как колоннады, по которым прогуливались боги — но не те боги, что были известны мне. Звездный свет пал на поверхность камня, у которого я замедлил шаг, чтобы переждать, и что-то на нем привлекло мой взгляд, какой-то грубо вырезанный в граните образ, пятном сажи выделявшийся в холодном свете. Топор, топор с двумя лезвиями.
Стоячие камни тянулись от меня во тьму подобно шествию великанов.
Сухой, надломленный у основания чертополох хлестнул по обнаженной ноге. Повернувшись, я снова посмотрел на топор. Но топор исчез.
Я бросился назад, к дороге, сжимая зубы, чтобы унять дрожь. Конечно, меня бросило в дрожь от холода, от чего же еще? Телеги снова ушли вперед, и я побежал следом, держась у обочины, но земля здесь казалась такой же твердой, как и гравий дороги. Под моими сандалиями хрустела и поскрипывала изморозь. За спиной в темноту уходили ряды все уменьшавшейся молчаливой армии камней, а передо мной сияли теперь огни города и тянуло навстречу теплом его домов. Подумалось, что впервые я, Мерлин, бегу к огням и обществу людей, бегу из одиночества, как будто оно было кольцом волчьих глаз, все ближе подступавших к костру.
