— Но я не видел твою смерть, Кадаль, и ничью, кроме своей. Я просто забылся. Собирался сказать: «как и ты ляжешь в могилу где-то в чужих краях…» — Я улыбнулся ему. — Я ведь знаю, что для бретонца это хуже, чем попасть в преисподнюю. Но думаю, что тебе от этого не уйти… То есть, если ты останешься у меня в услужении.
Он облегченно заулыбался. Да, это сила, подумал я, если мое слово может пугать мужей, подобных этому. Он сказал:
— Ну, на такое-то я согласен. Даже не попроси он меня об этом, я все равно остался бы. С тобой просто, и присматривать за тобой одно удовольствие.
— Разве? А я-то думал, ты считаешь меня своевольным сорванцом, да еще и источником своих бед вдобавок?
— Понимаешь, таков ты и есть, но дело в том, что я никогда не осмелился бы сказать такое кому-нибудь, стоящему столь же высоко, но ты только смеешься — а ведь рожден от королей.
— От
Он сказал, не подумав, а затем начал ловить ртом воздух, как будто пытаясь проглотить вылетевшие слова и не произносить их.
Он ничего не сказал, просто стоял, перебросив через руку грязную тунику. Я медленно встал, и серое одеяние соскользнуло с колен на пол. Ему не было нужды говорить. Я понял. Представить трудно, почему я не понял этого раньше, в то мгновение, когда оказался перед Амброзием, стоя в замерзшем поле, а он сверху вниз рассматривал меня в свете факела. Он-то знал. И догадались, наверное, сотни прочих. Я припомнил теперь и как на меня иногда косились, и приветливое бормотание офицеров, и почтение слуг, которое я относил на счет уважения к распоряжениям Амброзия, но которое, как я понял теперь, было почтением к его сыну.
В комнате было тихо, как в пещере. В жаровне метнулся язычок пламени и рассыпался бликами в бронзовом зеркале у стены. Я посмотрел в том направлении. В озаренной пламенем бронзе мое обнаженное тело казалось хрупким и прозрачным, чем-то нереальным, сотканным из света и тьмы, колышущимся от мигания язычков огня. Но лицо было освещено, и в его вылепленных из света и тени чертах я видел его лицо, такое, каким увидел я его в комнате, когда он сидел над жаровней и ждал, пока меня приведут к нему. Ждал, пока я приду, чтобы он мог спросить о Ниниане. И в этом деле дар провиденья не помог мне. Обладающие им люди нередко бывают по-человечески слепы. Я обратился к Кадалю:
— Все знают?
Он кивнул. Он не спросил, что я имею в виду.
— Ходят слухи. Ты иногда бываешь очень похож на него.
— Я думаю, и Утер мог догадаться. Он раньше не знал?
— Нет. Он уехал раньше, чем начали ходить слухи. Он не потому был так против тебя настроен.
— Рад слышать это, — сказал я. — Но из-за чего же тогда? Только из-за того случая, когда я попался ему на пути, тогда, у стоящего камня?
— Да, это, и другое.
— Например?
Кадаль сказал прямо:
— Он думал, что ты наложник графа. Амброзий не очень-то охоч до женщин. Да и до мальчиков не охоч, если на то пошло, но Утеру никогда не понять, как это можно мужчине не делить ложе ни с кем все семь дней в неделю. И когда его брат стал уделять тебе столько внимания, поселил в свой дом, приставил меня приглядывать за тобой и все такое, Утер счел, что это, должно быть, от любви графа к своему наложнику. И это ему совсем не понравилось.
— Понятно. Он действительно сказал нечто подобное сегодня вечером, но я подумал, что это из-за вспышки гнева.
— Если бы он снизошел взглянуть на тебя или прислушаться к тому, что болтают люди, он быстро бы все понял.
— Теперь он знает. — Я заговорил с неожиданной уверенностью. — Он заметил это там, на дороге, когда увидел фибулу с драконом, которую дал мне граф. Я никогда не задумывался над этим, но он-то, конечно, понял, что граф не дал бы наложнику носить свой королевский знак. Утер подозвал факельщика и внимательно рассмотрел меня. Я полагаю, тогда он и увидел. — Меня поразила новая мысль. — И, по-моему, Белазий тоже знает.
— О, да, — сказал Кадаль, — он знает. Почему ты так подумал?
— По тому, как он разговаривал… Будто знал, что не посмеет и пальцем меня тронуть. Потому-то он, наверное, и попытался запугать меня угрозой проклятья. Он очень хладнокровен, правда? Он, должно быть, напряженно думал всю дорогу наверх к роще. Он не посмел бесшумно избавиться от меня за святотатство, но ему нельзя было и допустить, чтобы я начал болтать. Отсюда и разговоры о проклятии. А также… — я замолчал.
— Что такое?
— Да не пугайся ты так. Просто еще одна гарантия, что я не стану распускать язык.
— Ради всех богов, что это было?
Я пожал плечами и, тут только осознав, что все еще раздет, потянулся за ночной рубашкой.
— Он сказал, что возьмет меня с собой в святилище. По-моему, он хотел бы сделать из меня друида.
— Так и сказал? — Я стал уже привыкать к этому знаку Кадаля от злых чар. — И как ты поступишь?
