Проходя мимо, я уронил ему на поднос монетку, и Диниас бросил на меня взгляд далеко не дружелюбный.
— Времена изменились, а? Ты, должно быть, преуспел в Корнуолле. Скажи, что случилось той ночью? Ты хотел поджечь весь этот проклятый дворец?
— Все расскажу за завтраком, — пообещал я и ничего не говорил, пока мы не укрылись в таверне и не уселись на скамью в углу, спинами к стене.
Насчет бедности Диниаса я не ошибся. Даже в дымной пелене заполненной людьми комнаты таверны видна была поношенность его одежды и чувствовалась та смесь обиды и алчности, с которой он наблюдал, как я заказываю еду и кувшин их лучшего вина. Пока несли заказ, я извинился и быстро перебросился в сторонке парой слов с Кадалем.
— Может быть, мне удастся получить от него часть нужных нам сведений. В любом случае я сочту за лучшее держаться к нему поближе — по крайней мере, так за ним можно приглядывать. Скорее всего, к восходу луны он будет уже достаточно пьян, чтобы не причинить вреда, и я либо уложу его в кровать к какой-нибудь девице, либо, окажись ему уже не до того, доведу домой по дороге в монастырь. Если же мне до восхода луны не удастся выбраться отсюда, то ты сам пойдешь к воротам у буксирной тропы и встретишься с моей матушкой. Наша история тебе известна. Скажи ей, что я приду, но сейчас наткнулся на моего кузена Диниаса, и мне сначала нужно отделаться от него. Она поймет. А теперь закажи себе поесть.
— На твоем месте я держал бы ухо востро. Твой кузен, говоришь? Едва ноги тянет, уж это точно. Он тебя недолюбливает.
Я рассмеялся.
— Думаешь, для меня это новость? У нас это взаимно.
— Вот как? Ну ладно, только ты уж приглядывай за ним.
— Непременно.
Диниас был еще достаточно воспитан, чтобы подождать и не наливать вина, пока я не отпущу Кадаля и не усядусь за стол. Насчет еды он не ошибся: принесенные нам пироги были начинены говядиной, в густой, исходящей паром подливе плавали устрицы, а хлеб, хоть и из ячменной муки, был свеж. Сыр же свеж не был и на вкус оказался чудесен. Другой предлагаемый таверной товар оказался под стать пище; время от времени товар этот можно было увидеть, когда какая-нибудь девица выглядывала, хихикая, в зал из-за скрытой занавесом двери и кто-нибудь из мужчин ставил кружку на стол и спешил к ней. По тому, как глаза Диниаса задерживались на этом занавесе, даже когда он ел, я счел, что получив от него нужные мне сведения, отделаюсь от него без малейшего труда.
Я подождал, пока он съест половину своего пирога, прежде чем начать задавать вопросы. Мне было совсем не по душе ждать далее; по тому, как он прикладывался — невзирая на голод — к кувшину с вином чуть ли не после каждого глотка, я понял, что промедли я еще немного, и связного рассказа о том, что меня интересует, от него уже не дождешься.
Не зная совершенно точно, как здесь обстоят дела, я не мог бездумно рисковать и ступать на почву, способную оказаться зыбкой; при моем происхождении, однако, я мог собрать большую часть нужных Амброзию сведений, просто спрашивая о своих родственниках. На такие вопросы он отвечал охотно.
Начать с того, что с той огненной ночи меня считали погибшим. Тело Сердика было наполовину уничтожено пламенем, а с ним и все то крыло внутреннего дворика, и когда мой пони отыскал наконец дорогу домой, а я исчез, не оставив следов, оставалось подумать лишь одно — я погиб вместе с Сердиком и тело мое исчезло тем же путем. Моя мать и Камлах отправляли людей обыскать окрестности, но те, разумеется, ничего не нашли. О том, что я мог отбыть морем, никто, кажется, не подумал. То торговое судно не поднималось к Маридунуму, а лодку никто не заметил.
Мое исчезновение почти не наделало шума, что неудивительно. Никому неизвестно, что думала об этом моя мать, но она удалилась в обитель Святого Петра вскоре после событий. Камлах, не теряя времени, объявил себя королем и, чтобы соблюсти обычай, предложил Ольвене свою защиту, но поскольку его собственная жена родила уже одного сына и вынашивала другого, ни для кого не было тайной, что королеву Ольвену отдадут поскорее замуж за какого-нибудь безвредного и живущего по возможности подальше вождя… И так далее, и так далее.
Довольно об этих новостях прошлого, которые совсем не были новостями ни для меня, ни для Амброзия. Когда Диниас закончил есть, откинулся на стенку и распустил пояс, расслабленный едой, вином и теплом, я счел, что пришло время направить разговор к более насущным для того момента вопросам. В таверне теперь яблоку негде было упасть, да и шум голосов был такой, что полностью заглушал наш разговор. Одна-две девушки вышли из внутренних комнат, их появление вызвало оживленный смех и грубые шутки.
Снаружи совсем уже стемнело, морось усилилась; входя, люди встряхивались, как собаки, и криком требовали подогретого вина.
Воздух стал тяжелым от дыма горящих торфяных брикетов, тлеющего под решеткой древесного угля, запахов горячей пищи и копоти дешевых масляных ламп. Я не боялся быть узнанным: пришлось бы перегнуться через наш стол и всмотреться мне в лицо, чтобы хоть что-то разглядеть.
