От столь наглого, нисколько не смущённого заявления Кристиан неведомым, но нечестным образом смутился сам, в итоге только и сумев, что открыть да закрыть рот, потереть виски и, мысленно плюнув, обречённо выдохнуть:
— Вот что. Мне нет разницы, чем ты занимаешься и кому служишь, но при мне чтобы ведовство это своё не трогал, ясно?
— Почему?
Гладь речных глаз затянуло рассеянной дымчатой рябью, и мужчина, потерянно на ту смотрящий, но должного ответа не знающий, раздражённо рыкнул:
— Просто так. Просто оставь это. Не колдуй, главное, при мне, а что ты делаешь, пока я не вижу — меня не касается.
Теперь настал и черёд Вита хмуриться.
— А если я прекращу на время кудесничать… — вытянувшееся блёклое лицо загорелось нехорошей хитринкой ярмарочного лицедея, — тогда ты станешь для меня Кристидругом? Чтобы по-настоящему?
Кристиан вновь вздохнул утомлённым, проехавшимся по ночным холмам на взмыленной кобыле стариком из пожитого Зелёного Народца.
— И на что я тебе сдался…?
Мальчишка на этом хотел было вставить некое весомое, но абсолютно ничего не объясняющее словечко, да Кристиан, окончательно сдавшийся и новую свою участь принявший, не позволил, быстро и в зародыше того перебил:
— Бес с тобой. Ещё раз. Буду, кем тебе в голову взбредёт. Но никаких зелий-обманок-приворотов при мне. Понял?
Вит, невыносимая солнечная бестия под ликом сошедшего со сказочных картинок неповинного ангела, ответил радостным кивком.
Они бродили по лесам, весям и пустошам так долго, что Кристиан прекратил понимать, куда лежит их путь, сколько прошло часострелок с мгновения их встречи, почему он продолжает покорно играть в зыбкие игры лунного чудака вместо того, чтобы оборвать это всё и возвратиться домой.
Мимо порхал ветер-душитель, на небе собирались буграми провалистые меланитовые тучи. Ели и сосны, поскрипывая пернатыми ветвями, сшивались навесом из тёмной игольчатой зелени; позвякивали побрякушками смолистые шишки, пахло мёдом и жидким янтарём. Иногда сквозь повесу воздуха и перемешанных на котле запахов отчётливо прокрадывалось веяние влаги, сырости, ягоды-морошки и настоянного клюквенного ила — где-то поблизости зачинались владения мрежных болот.
— Эй, послушай-ка, Кристидруг…
Мальчишка Вит, что уже долгое время брёл рядом, сохраняя несвойственную его летучей породе тишину, поднял вдруг лицо, на котором сияющим ярким факелом тут же зажглась ослепительная улыбка, напрочь перекрывшая скромный да талый свет песочного фонарика.
— Чего тебе?
Белокурый травознай качнул, как будто и не звал его только что вовсе, головой, взметнул переменчивый взор к небу. Полюбовался завихрениями надвигающихся туч, вслушался в гул далёкого ещё грома, где-то там, в неведомом краю, распугивающего прыткую лесную птицу, и, наконец, помешкав, спросил:
— А ты знаешь, откуда берётся дождь?
Кристиан недоумённо приподнял брови.
— Ясен пень, — фыркнул. — Оттуда и берётся, куда ты сейчас глазеешь. С неба, стало быть.
Вит, нахально хлопнув мужчину по руке так, точно они с добрый десяток лет пробыли славными друзьями-товарищами, снисходительно хохотнул.
— Вот я и думал, что ты так ответишь. Но нет же! Вовсе нет. То есть да, но… Я имею в виду, знаешь ли ты, откуда он берётся на самом деле?
Кристиан мрачно качнул головой — подобные разговоры ему не шибко приходились по душе.
— И знать не хочу.
— Ну как же это так? — Притворное расстройство было вязким на ощупь и горьковатым на вкус. Правда, мнение нового знакомого Вита интересовало не то чтобы особенно сильно. — Думаю, ты просто упрямишься, потому что стеснительный или гордый. Или стеснительный и гордый… В общем, смотри. В чудесных восточных странах, которых я никогда не видел в глаза, рассказывают, что…
— Откуда ты знаешь, что они там рассказывают, если сам в них не бывал? — угрюмо спросил Кристиан, тут же, впрочем, поняв, что спросил зря, потому что напоролся на ещё более снисходительный и раздражающе неприятный зрак, задевший внешнюю оболочку сердца острой осиновой занозой.
— Книги я читал. Книги. Штуки такие, в которых чёрным по белому о всяком разном на свете написано, — усмехнулся Вит. — Их у него много-много, ты даже не представляешь, сколько! И книги эти, как известно, говорят сущую правду, даже если иногда ту и приукрашают слегка.
— Да знаю я, что такое эти твои книги, балбесище… Ты мне лучше скажи, у «него» — это у кого именно? — вопреки безмолвно даденной самому себе клятве больше ни о чём мальчишку не спрашивать, Кристиан продолжал старательно ту нарушать.
— У моего учителя.
Ему показалось, или юное синеглазое лицо при этих словах побелело, покрылось мертвецким восковым лоском, а глаза будто разом запали, очертив мятыми синюшками нижние веки?
Вит же уже отнюдь совсем не радостно, не так бодро и гораздо более отрешённо продолжил торопливо говорить:
— В книгах этих рассказывается, что где-то на Луне живёт некий Ворон. Он очень добрый, очень мудрый и очень-очень одинокий, поэтому, дабы не погибнуть от разрывающей денно и нощно сердце тоски, он разводит там сады.
— Что, прямо на Луне? На той самой, которая висит тут над нами?