— Да. Ворон о-очень-очень большой и носит воду для полива из лунного родника в клюве. Когда же он начинает выливать её на цветы, вода просачивается и падает на нас тем, что мы принимаем за дождь… Забавно, правда?
Колдун, по-кошачьему прищурив ресницы, перевёл взгляд на своего попутчика; в озёрных кувшинках загадочных глаз качнулась тонкотелым зёрнышком проклюнувшаяся в стебельке надежда, но…
— Нет. Ничего забавного в этом нет, — отрезал вишнеглазый мужчина, насупившись, кажется, только сильнее. — Выходит, у нас тут дождь льётся исключительно потому, что где-то терзается тоской большая унылая птица?
— Да, вроде бы всё именно так и есть. Но от этого он ещё более ценен, не правда ли? Дождь, я имею в виду.
— Да плевать я на его ценность или не ценность хотел. Что, если однажды ему просто надоест сидеть со своими немыми цветами и он улетит, этот твой ворон? Что будет тогда? Мы тут все помрём, получается, от засухи и жажды, или… — Кристиан, и без того не привыкший говорить того, что зачем-то говорил сейчас, резко и болезненно запнулся да с концами потемнел лицом, краем глаза увидев, как бесноватые губы смеющегося над ним мальчишки обрисовала ласка светящейся ландышем улыбки. — Что ещё? Что я не так тебе сказал и что ты так на меня смотришь?
— Да ничего же совсем. Правда. Просто ты, оказывается, очень ранимое существо, да, Кристидруг? А с виду вот и не скажешь.
Колдун над ним не издевался, не насмехался — Кристиан хорошо это чувствовал, но всё равно вспылил, отвернулся, рыкнул нечто невразумительное и звереватое…
И там же вдруг наизнаночно остановился, с непониманием и заклокотавшей под горлом тревогой уставившись на огромного крапчатого ястреба, без всякого страха опустившегося на ветку ближайшей сосны.
Ястреб этот вывернул голову, прищёлкнул хищным медным клювом, моргнул желтизной дальнозорких глаз. Кликнул протяжной ночнующей ведьмой с танцующих вереском пустырей, распушил окрылённые перья, а после взял и спрыгнул на пригорок из поваленных сучьев, устремив на двух застывших странников внимательный осмысленный взгляд. Хотя, пожалуй, даже не столько на них обоих, сколько на одного лишь…
Вита.
Проследив за этим и запнувшись на впалых подснежных щеках, Кристиан с глухим запозданием сообразил, что юноша всё минувшее время являл вполне себе здоровый оттенок — сейчас его бледность стала сравнима разве что с гулкой ледовой зимой, разлитой по пустошам бочонком растоптанных сливок.
Вит под не отпускающим птичьим взглядом попятился. Оступился, едва не полетев спиной навзничь. Ухватился пляшущими туда и сюда глазами за Кристиана — на долю секунды мужчине почудилось, будто в тех натянулась тугими медвежьими жилами упрашивающая мольба, но ястреб тут же кликнул снова, и мольба эта сменилась кошмарным красным страхом, беспробудной обречённостью…
Потом — ошеломляющим повальным смирением.
Подёрнувшиеся мальчишеские губы, выглядящие так, точно от них отобрали все животворящие соки, обрисовал изгиб виноватой лживой улыбки. Пальцы, подрагивая из самого окостеневшего нутра, вынули из сумки странный мелкий камушек — вроде бы простой, гладкий и по-речному чёрный, он вдруг разгорелся приглушённым мышьяковым сиянием, распугивая по елям да соснам насторожившую уши темень.
— Я знаю, что обещал не колдовать при тебе, Кристидруг… — тихо-тихо пробормотал незнакомо изломанным голосом юноша, стремительно потупив взор, — но иначе я не смогу возвратиться этой ночью домой…
Сердце Кристиана, растопившееся в выплеснутом кедровом соку, болезненно и встревоженно ударилось о сдавившие кости, сжалось.
Шагнув навстречу отпрянувшему волхву, мужчина, сам не понимая, что и зачем творит, попытался схватить того за руку и удержать, никуда от себя не отпускать, тем более что и феи атласных серёжек, парящие звоном невидимых бубенчиков и летучих цветов, нашёптывали, что никакого «дома» у юнца нет. Того настоящего дома, в который он сам бы захотел хоть когда-нибудь вернуться.
— Где ты живёшь? — хрипло спросил он. — Где оно, то место, куда тебе нужно нынче от меня уйти?
Вит, склонивший к плечу голову грустным жестом маленькой пташьей зарянки, мягким хорьком ушёл от проскользнувшего совсем рядом соприкосновения.
— Далеко. Я живу очень-очень далеко. Тебе нельзя туда ходить, Кристидруг…
Чёртово прозвище, прежде раздражающее, а теперь напетое и запетое тысячью ветров старых сундучных сказок, неожиданно принесло ощущение впервые познанной пустоты, облизанной холодом неполности, задутого сыростью некогда жаркого абрикосового костра; получилось только пьяно тряхнуть головой, пытаясь выбросить из той вползшее в уши наваждение, но сильно легче от этого не сделалось.
— Позволь мне хотя бы проводить тебя…!
Вит, на миг замерший от чужой нежданной просьбы, замялся, растерянно оглянулся на выжидающе скрипящего ветками ястреба. Тот взъерошил в загривке кольцующие перья, переступил с одной мохнатой лапы на другую. Ударив с несколько раз мощными крыльями, взлетел в синеющий воздух, маленькой размытой точкой уносясь в накрытое звёздными брызгами небо.