— Мне едва ли хватит моей жизни…! — кое-как разрывая нити ослабевшего колдовства, в заблестевших слезах вскрикнул Вит, но вскрикнул поздно: дом хлопнул на промозглом ветру опустевшими ставнями, крякнул голосами обращённых из людей деревянных утиц, рассевшихся по длинным лакированным лавкам, и ястреб-колдун, поставивший на душу пойманного снежного мальчика несмываемое теневое клеймо, растворился в брызнувших сквозь лесные верхушки полуденных лучах, гуляющих по полу перемигивающимися полосатыми котами.
🜹🜋🜹
Портной, способный сшить сгинувшему ангелу тёплые ладони, нависал над Витом пыльной хохочущей тенью, пока тот — рассеянный и печальный — брёл сквозь чавкающие болотные топи мимо заброшенной старой церквушки, оставившей от себя один лишь остов и порушившиеся купола, мимо брусчатого мостка через пересохший ручей, мимо сухих посеревших осин и дикой рябины, сбившейся в пёстрые топорные стайки. В зачарованном холщовом мешке за спиной покачивались пустые пока клети, крохотные ошкуренные коробочки, облицованные фресками кедровых сов и дубовых листьев, деревянные брусья для вспугивания заблудившихся Огоньков, излюбленные марципановые пышки, завёрнутые в листья лопуха, фляга с холодной ключевой водой и листом кислой малины.
Под ногами шуршала мокрая скользкая трава, уходящая всё глубже и глубже под стяг наваливающейся болотной жижи. Пахло солёным речным духом, протухшей пресноводной рыбой, разложившимся козьим навозом. На ветках искривившихся низкорослых деревьев, потерявших сок и листву, сидели тощие вороны, глазеющие лоснящимися бусинами глянцевых глаз.
Когда солнце лениво и боязливо поднялось к зениту, повисело там с недолгое северное время и, перевернувшись через свою же макушку, поплыло обратно вниз, чудодей с золочёными волосами прибрёл в сердце теплящихся дневным жаром болот.
Воздух здесь стоял тяжёлый, испаренный, как нагретое в котелке молоко; Виту постоянно мерещилось, что его даже можно потрогать ладонями, если как следует оттолкнуть от себя налипший вал, затрудняющий замедляющиеся потерянные движения.
От воды, покрытой мелкой чешуйчатой ряской и переваренными соцветиями жёлтого водореза, поднимался дикенький дух; в нём жужжали тучные чёрные мухи, жадные до крови раздувшиеся слепни, резвые любопытные стрекозы.
По берегам, теряясь в сочной зелёной траве, повылазили краповые шляпки сыроежек.
Шумели листвой уже обглоданные болотом слабеющие берёзки, не знающие, что вскоре так и погибнут здесь — спадут трухлявыми брёвнами, покуда ненасытный трясинный зверь не пожрёт и их, оставив лишь гнилую кору да редкие прутинные ветки.
Вит следовал старой изученной тропкой, проложенной ещё в те времена, когда он был ростом не выше половинки беспомощного саженя. Стопы, обутые в выструганные из дерева и обвитые кожей царвули, назубок знали каждый выступ, каждую выбоинку, каждый каверзный таящийся спуск; повторяя день за днём один и тот же маршрут, Вит давно прекратил гадать, куда подевались все Огоньки.
Упорхнули, наверное, куда-нибудь подальше, где не подстерегал невольничий охотник, упрятывая поначалу в темноту мешка или коробов, а после — в заговоренные клетки или банки, где маленьким весёлым духам приходилось томиться совсем недолго; три-четыре дня и ночи, а затем колдун забирал улов своего ученика да уносил с собой под крылом обортничающего ястреба.
Виту не было известно, как тот поступал с ними дальше. Не было известно ничего, кроме того, что ни один Огонёк никогда больше не возвращался на родные болота или в их передерживающий страшный дом.
Остальные же духи, улавливая запах исторгнутой смерти и сгораемого в холодном костре впитанного волшебства, один за другим покидали эти края, уносясь вместе с осенними клиньями красногрудых журавлей туда, где юноша, пленённый договором лукавящего мрачного волшебника, не мог и мечтать оказаться.
Сколько Вит ни бродил, сколько ни прятался в высокой шуршащей траве, терпеливо дожидаясь появления крохотных мерцающих духов — те не приходили.
Солнце, задумчиво покручиваясь в самой низкой лощине, привораживало подтягивающуюся навстречу землю. С иной стороны неба, залепленного глинистой дымкой скорого сумрака, всё отчётливее показывалась бледная краюха высокой луны.
Вит миновал низкогорье разыгравшегося леса, отлогие гривы буйных холмов. Полюбовался костерогим великаном-лосем, выдыхающим в вечер пары горячего дыхания; тот — одинокий, с крупицами тоски во влажных глазах — звал, звал и звал кого-то, кто никогда не собирался ответить, рассекая тишину звоном далёкого рожка, на его зов.
Заросли веха и клещевины между тем незаметно сменялись каменистой россыпью, а та, в свою очередь, вновь погрязала в кустах мокрого и прелого вздутоплодника.
Лес, обступивший Вита тугим беспокойным обручем, был пепельно-серым, грязно-бесцветным. По земле ползали туманы, рыскали в его клубах крохкие нечистые существа, оборачивающиеся то лозой, то вороньим гнездом на пике высохшего ясеня. Почва хрустела сухостью, воздух першил горло и слезил глаза.