В недавние еще годы белых людей в экваториальной Африке было немного. Если европеец ехал в машине, а другой шел пешком, водитель останавливался и подвозил. Судовой машинист Павел знал обычай и немного английский. Теплоход застрял в порту Тэма надолго. Стояли бездельно длинные вахты и потом были свободные дни. Павел уезжал через лагуну в Аккру, где тоже делать нечего. Пил теплое пиво на дощатой веранде захудалой закусочной. Денег не было. Черные девицы знали и не подходили. Горько пахло корицей. В виду чахотных пригородных пальм, под душным экваториальным солнцем, в южной лени думал о себе. По шалости финку украл. Не виси она на видной стене, стала бы судьба иной и я – иной человек. Такая ли моя вина, чтоб вырвать из дома, от девочки Тони. (Её он помнил хорошо и в молодости разыскивал). Что же правит нами. Случайность или много случайностей – рок, предопределение от рождения до конца? Иль мы сами по себе? Если правит и определяет случай, то к чему топорщиться. Он и не суетился.
Несчастная баба Поля закономерно кончила инвалидным домом. Второй год готовится умереть. Видит в маразматических просветах себя молодой, и Рустама. Входит в его комнату и ложится поверх одеяла… Из школы шла. Какая сила повернула, закружила, понесла. Унесла бы скорей. С Рустамом хорошо жили.
Из книги знаменитого путешественника Марко Поло: «На Андаманских островах живут маленькие люди, каннибалы с песьими мордами».
В аэропорту Шереметьево им предложили оставить теплые вещи и дали к ним пластиковые мешки: летели далеко на юг. Тащить из чемоданов гавайские рубашки и снимать зимнее нижнее бельё в зале, в не отгороженном углу, на людях, неудобно.
– Ах, пусть смотрят, сказала женщина и попросила мужа расстегнуть на спине тугой лифчик. У трапа образовалась толкотня, пропускали вперед западников, видимо англичан, потом немцев.
– Они не полагают себя гостями – подумал Вадим. – Поколениями свободней и богаче. Богаче и свободней.
Места оказались против ревущих турбин. Индийские стюардессы старались походить на европеек. Русских собралось человек восемь. Часа через три подали горький и острый завтрак.
– Горчичное масло, – сказал сосед. – У них, в Индии оно как у нас сливочное, и желтые горчичные поля. Вадим и Тина летели на Андаманские острова. Сосед усмехнулся и промолчал.
ВАДИМ. В старших классах московской школы он подрабатывал лежащим трупом, в пьесе Бориса Васильева «А зори здесь тихие». Расходится занавес ко второму действию, сцена черна. Постепенно светает, видны трупы солдат. (Из кулис тянет понизу замогильным холодом). Чтоб не шелохнуться, не моргнуть думай о приятном: недалеко девушка лежит, в кирзовых сапожках. Слышна канонада и актеры говорят в зал громко, можно шептать не повернув головы. Так однажды познакомился Вадя с Романом Ромодиным, лежавшим напротив.
Потом Вадим лабал джаз. Дул в трубу корнет – а – пистон. Знал, обойден природой музыкальностью. На людях не звучит труба мягко, тоскливо и сладко, не разливается просторным речитативом безнадежной грусти о прошлом. Дома вечером, выпив немного коньяка, он гладит всегда теплую медь корнета. Вспоминает, как в армии трубил «зарю» и «спать, спать по палаткам». Вложив сурдину, наигрывает Rhapsody in blue и Stardust. Голубая рапсодия и Звездная пыль.
Под мостом Мирабо тихо Сена течет
И уносит наши мечты.
Минуют воды Сены и дни любви.
Он играл с влажными глазами о любви, которой не знал. Сосед стучал в стену.
Играли на танцах, пока не рухнул Главрепертком. Умирают в России страхи, открылись вольные поля. Группа назвалась «Воздушный шар». Для провинции это первый бойз – банд, мужской оркестр, жесткий. На афише заветное – Москва. На гастролях зажигали, созвучно времени, тяжелый рок. Иногда Вадим опускал трубу и громко, резко вскрикивал. Не он это придумал. Не зная английского, ребята на сцене громко обменивались путаными фразами. Много пили и веселились с девицами. Вадим сторонился и музыкантов, и девушек – нахальных и опасных фанаток. Автограф даст, в гостиничный номер не впускает.
В Северо-Уральске стучат неуемные фанатки в двери клуба, кричат: «Мальчики, на автографы выйдите, не будьте жлобами!». Одна крикнула: «Не выйдете – не встану» и плюхается лицом в снег, мороз за двадцать. Ждем пятнадцать минут – лежит, двадцать – лежит. Замерзнет, до больницы. Девочки закоченели на ветру. В клуб всех отвели. Катя, которая вниз лицом лежала, потом вышла замуж за осветителя.
Той же зимой, в Златоусте, стук в балконную дверь. Фанатка, по виду лет шестнадцати, но в теле, пиджачок фирменный маловат. Взяла у подруги надеть. Поверх зимних джинсов короткая юбка.
– Ты как сюда попала.
– Соседний номер пустой, перелезла на балкон. Дай автограф.
Расписался на афише, она мнется, не уходит.
– Вадик, можно я подругам скажу, что мы с тобой напились и… трахались.
– Спрашиваешь зачем?
